Регистрация - Дмитрий Глуховский

о них подумать, и растворялись в ресторанном гаме, как только о них забывали. Тут все было организовано со вкусом, вынужден был признать Максим. Несли красивые блюда, наливали в тонкое стекло, ставили приятную электронику. Никуда оно не делось: Москва цвела. Москва гудела.

Он плеснул себе белого в бокал, поднялся.

— Ну что? Вадик! Сколько тебе сегодня исполняется лет, мы тут вслух произносить не будем...

— И правильно! — перебил его лысый именинник. — Возраст это как погода в айфоне. Неважно, сколько написано, важно, как ощущается! А ощущается, как двадцать семь!

— Точно, — улыбнулся Максим. — А знаешь... Когда знаком с человеком давно... Ты ведь в его лице видишь именно те самые черты, которые знаешь в нем с детства, с молодости. Ну, как бы я вот сейчас смотрю на тебя и вижу тебя десятиклассником. Ну там, морщины немного, не буду уж совсем врать, но ты — тот же самый. Не то, что в двадцать семь, а даже тот же самый, что в шестнадцать.

— «Дети, вашей маме опять шестнадцать»... Хха, — поддержал Колян.

— Да. Ну и все мы про себя знаем, что изнутри-то мы те же люди, что и в шестнадцать, и в двадцать семь. Получается, что наши друзья — ближайшие, школьные... С первого класса, между прочим... Как мы вот тут... Видят нас всю жизнь так же, как мы сами себя видим — вне времени, вне возраста. Видят нашу суть. Понимают, что и возраста никакого нет, что это все иллюзия. Короче, Вадик! Тебе не двадцать семь даже, тебе просто семь сейчас, как и мне, и я тебя очень люблю!

— Горько! — крикнул Колян.

— Горько! — поддержал гоготом весь их стол.

Максим чокнулся с Вадиком, сделал большой глоток и плюхнулся на свое место. Ну все, отстрелялся. Промокнул испарину.

Ни у кого тут, кроме него, похоже, и мысли уже не возникло о неуместности происходящего.

Оглянулся на жену — та увлеченно болтала с Кирой, ее бокал, как обычно, стоял полным. Когда звучал тост, она его пригубляла — просто чтобы вопросов ни у кого не возникало, и потихоньку отставляла. Не шло с таблетками.

Давно не гуляли. Но тут юбилей одноклассника, да и жизни прошло уже семьдесят процентов, так ведь и вся скоро кончится. Не стали придумывать отговорки, пришли; правильно сделали? По-людски — что правильней?

Вообще-то они с Мариной вполне могли позволить себе рестораны, и до войны по пятницам и субботам дома старались не ужинать вообще: обычно зажевывали очередным модным фьюжном консерваторский концерт или премьеру в каком-нибудь экспериментальном театре. Война рестораны не тронула, они стояли себе, как и прежде, и было в них все так же вкусно, да и денег в их семье, положа руку на сердце, особо не убавилось. Во вневоенной Москве можно было сибаритствовать точно так же, как в довоенной, все возможности имелись, и жило в этой Москве достаточно обеспеченных людей, чтобы все заведения были битком и снаружи, и изнутри. Как говорят хостесс: у нас полная посадка. Разве что контингент несколько переменился — отесанных двумя десятилетиями европеизации лиц в них стало поменьше, а побольше стало неотесанных. На ресторанных террасах теперь будто бы заседали те же люди, что и управляли китайскими флагманами, и глядели оттуда на мир они все с тем же выражением — победительным и безапелляционным. И отлично у них все было с аппетитом, несмотря ни на какую войну.

Это у Максима аппетит пропал.

А откуда бы ему взяться? От снимков горящих украинских городов? От снятых беспилотниками кадров корчащихся на земле человечков? От бескрайних полей, засаженных крестами? От того, что весь этот ужас людям каждый день телевизор продавал, как исполнение их же собственной воли? От всего остального нескончаемого, с мерзкой ухмылочкой, вранья? От принуждения в это вранье верить, и уж хотя бы с ним не спорить? У Максима от всего этого живот крутило, горло не разжималось толком от этого, вот прямо да, так — физиологически.

В первый год войны он даже ругался несколько раз с приятелями, которые продолжали упорно жрать в ресторанах, не желая отказываться от своих пищевых привычек, зло говорил им: да, Патрики-то все те же, стоят-не шелохнутся, вот только вместо телятины вам теперь человечину там подают. Сладко ли мяско?

Они ему отвечали, что не собираются отказываться от своей мирной жизни — тем более, что власть у них ее хочет отобрать; это, может, и есть их форма протеста! Максим пытался втолковать им, что власти, наоборот, выгодно поддержание иллюзии нормальности, что, пока война не тотальна, власть и хочет, чтобы Москва с Питером выглядели городами мирными и жирными, а истребление людей чтобы было вынесено на периферию массового сознания и доверено только специальным убийцам, чтобы кто хотел от войны отвернуться и не смотреть — имел бы возможность отвернуться. И люди, напоказ жующие свою жвачку в трендовых гастробарах, войну-то как раз и нормализуют, считая — и тем делая ее — далекой и нестрашной, а значит, терпимой и допустимой. А именно приемлемой для всех власть эту войну сделать как раз и хочет.

На первый год войны многие были с Максимом согласны, на второй год немногие, на третий — никто, а на четвертый уже и сам Максим, пожалте бриться, сидел в ресторане. Ерзал, но сидел. Принюхивался, но кушал.

Вадику Максим, конечно, ничего про человечину говорить не стал сегодня. Зачем портить человеку день рождения? Выступил. Пропотел. Сглотнул. Ну вот из таких мелких компромиссиков и выстраивается консенсус, ущипнул он себя. А с другой стороны... Кому и что он доказал своей ресторанной аскезой? Никто к его дерзкому бойкоту дольчевиты не присоединился, как хомячили москвичи, так и хомячат. Отряд грызунов не заметил потери бойца.

Налил себе, пока все слушали Коляна, еще бокал, сам налил, не дожидаясь благосклонности официанта, и наспех выпил; Марина боковым зрением все зафиксировала, но ничего не сказала.

Шабли было отменным, и градус паскудности снизился на градус вина.

Тут поднялась Эмма. Сняла очки, протерла. Начала говорить, в горле запершило. Прокашлялась. Именинник шикнул, все притихли и обернулись на нее.

— А вы знаете, — произнесла она четко, но негромко. — Я бы хотела еще кое за что поднять бокал сегодня. За мирное небо над головой.

Потом настала секунда тишины. И не только за их столом, но и за соседними, кажется, услышали этот тост. Люди забурчали одобрительно, но тоже тихо,