Регистрация - Дмитрий Глуховский

По ночам мне этот батат снится. И молодой картофель, взращённый послушниками Валаама, со взбитыми сливками из молока буйволиц. Что там еще было... На иврите ресторан будет «мисада», кстати.

— Там все на месте, Мить, — заверил его Максим. — Приезжай.

— Нет уж, спасибо. Лучше вы к нам.

— Чем это лучше? Вас там вон как бомбят, даже у нас показывают. Вот что вы там сидите? Стоило и сваливать.

— Ну, ко всему привыкаешь, — сказал Митя. — Да, Макс?

— Не ко всему.

— Ко всему! — уверенно возразил Митя. — Ну а как там, вот наши собрались за столом все. Про войну говорили?

— Про вашу или про нашу? — начиная злиться, что Митя втягивает его в эти разговоры по телефону, кольнул Максим.

— Про войну с Украиной.

— Слушай... Давай при встрече, ладно? Ну ты уже забыл, что ли, как тут у нас?

— При встрече... — разочарованно вздохнул Митя.

— Ну что ты хочешь услышать? — перемогая голос сжимающихся внутренностей, сказал ему Максим. — Ну конечно, все против. Из наших только Андрей зетнулся прямо по-серьезному, но его Вадик и не позвал бы. А так... Эммка тост сказала против войны. Тут все все понимают, Мить. Никто не за. Но а что мы сейчас можем? Никто ничего не может. Присесть только можем, а больше ничего.

Марина бросила на него предостерегающий взгляд, покачала головой: тоже понимала, что по телефону, хоть бы и по Вотсапу, такое обсуждать неуместно. Только Митя не понимал. Раньше знал, а теперь забыл. Не хотел помнить, бравировал склерозом.

— Уехали бы и не пришлось бы так.

— Куда? У меня, в отличие от тебя, нету дедушки-еврея.

— У всех есть дедушка-еврей, — самоуверенно заявил Митяй. — Вопрос в том, насколько прижало. Видимо, вас пока что не прижало.

— Да и вообще, — рассердился Максим. — С какой это стати мы должны уезжать? Это наша страна. Пусть эта питерская банда вся из нее уезжает.

— Наша страна! — хихикнул Митя. — Какой же ты котик все-таки. Страна победившего фашизма.

— А у вас что? — перебил Максим.

— Ну сейчас аколь беседер, что называется. Но вот как две недели назад когда барагозили иранцы, пока что вроде такое не повторялось. Двести ракет баллистики по Тель-Авивчику. Вот тогда, конечно... В миклате сутки, и каждую ночь азака, а потом уже в миклат надоело бегать, просто в маамад с компом садишься и киношку смотришь.

— И что, не страшно?

— Страшно. Ну как страшно — не успеваешь охуевать. Но это, понимаешь, такое чувство... Что это твой дом. Дом, понимаешь? Страна маленькая. Сел на ракевет, через полчаса ты в Иерусалиме, а через час — в Хайфе. На тебя напали. Ты ответил. Они всю Газу тоннелями перерыли. Наши зашли на танках, выковыривают их. Вот всех выковыряют и будет мир. Надо просто дождаться. Ну и еще с Ираном.

— Кого всех?

— Арапчат.

— Там же гражданские, — сказал ему Максим.

— Там они автоматы в руки с тринадцати лет берут, — сообщил ему Митя. — Ты телевизору меньше верь.

— А это не то же самое, что у нас? — спросил Максим. — Звучит похоже.

Марина показала ему, что хорошо бы закругляться уже. Да и к дому почти подъехали.

— Вообще не то же самое, — ответил Митя.

— Но похожего много, — сказал ему на прощание Максим.

Три года всего прошло, а человек уже на непонятном языке разговаривает и думает на нем же. А пока в Москве жил, как-то они друг друга с полуслова понимали.

7

Сколько было выпито накануне, подсчету не поддавалось, хотя Максим вроде бы и не собирался особо пить. Казалось, что шабли действовало как таблетки от морской болезни: подавляло тошноту. А выяснилось, что ничего и не подавляло, а только на завтра перекладывало.

Марина еще спала, а Максима из сна выкинуло. Известная история. Дальше уже пыхтеть и ворочаться в постели, периодически упираясь в супругу, ему казалось не по-товарищески. «Сон алкоголика краток и тревожен», — простонал он, выползая в сортир.

Встал с левой ноги.

На унитазе под журчание водопроводного родника почитал в телеге «Медиазону»: кого там, пока они юбилеи праздновали, объявили иноагентом, а кого арестовали по обвинению в госизмене. Так сказать, дайджест посадок. Помножил депрессию на репрессии, даже расхотелось из туалета в мир выходить. Рассказал себе анекдот «Ну как же ты не хочешь в школу, Вовочка, тебе надо, ты же директор», ополоснул задубевшую кожу холодной водой, сделал усилие, решился.

В кухне сидела Ульяна и смотрела на маленьком телевизоре новости. Доедала глазунью и была уже одета и накрашена. Она кивнула ему сочувственно — видимо, очень уж он отек.

— Ни свет, ни заря... — Максим улыбнулся ей, как сумел.

— В больницу надо.

— Ну да.

Накрасилась, подумал Максим. Накрасилась для кого? Для жениха своего или для врачей?

Скорей уж для врачей, чтобы хоть как-то выделили и ее, и его вместе с ней, из очереди просителей. Там же завод, небось, там же производство: засыпают раненых с самосвалов, зашивают их наспех и выпихивают обратно, кого на войну подлатанным, кого домой отбракованным, кого в гробу — поломанным. И вряд ли там врачи, с таким-то потоком, сильно вникают в личные обстоятельства. В военном госпитале к подопечным, наверное, лучше не привязываться — как в зверосовхозе в каком-нибудь.

А вот если ей нарядиться — может, обратят на нее внимание, хоть как-нибудь, да запомнят, и когда будет решаться — приложить усилие и спасти, или просто оставить, как есть — может вспомнят невесту при параде и чуть-чуть сверх нормы постараются.

Ульяна снова рассеянно уставилась на экран. Что-то про мировую закулису там стращали, но по ее лицу не видно было, чтобы она как-то искренне была озабочена интригами коллективного Запада. Так, просто под яичницу чтобы шумело фоном, может, чтобы собственных мыслей было неслышно.

А что там за мысли у нее в голове?

Лицо у Ульяны было неглупое и незлое, и нельзя его было назвать некрасивым. Пустоватое разве что? Или просто потерянное. Невыразительной внешности девочка, которая когда-то приезжала к ним на новогодние каникулы, превратилась в невыразительной внешности молодую женщину. Ну вытянулась, да. Вот, пожалуй, и все. А кем она стала? Для этого надо бы было знать,