Регистрация - Дмитрий Глуховский

— Советские газеты за завтраком читаю, — вздохнул Максим. — Ну, так что скажете?

— Скажу, что можете рассчитывать, конечно. Да, был перерыв в карьере, уезжал, но вернулся, больше уезжать не планирую, свое будущее связываю с этой страной.

— Как относитесь к нынешней ситуации в стране?

— Это вот не спрашивали. Да это «Тиньков», там все все понимают, па, ну ты че?

— «Тиньков» уже не «Тиньков», Кирюш. Как и «Коммерсант» не «Коммерсант», и «НТВ» не «НТВ».

— Ой... Ну тогда меня еще не было. В вашем этом Юрском периоде. Когда трава зеленей была, а небо синей.

— А ты, конечно, считаешь, что сейчас трава достаточно зеленая, а небо достаточно синее? — хмыкнул Максим.

— Более чем! — заверил его Кирюха.

— Ну-ну.

— Ню-ню. Короче, завтра второй раунд.

— Ни пуха... Да все получится, я уверен.

— К черту!

Он реквизировал у Максима избыточный бутерброд, стал прихлебывать кофе. И аппетит у него был зверский, веселый. Максиму, глядя на него, тоже захотелось — и бутерброд с колбасой, и жить. Встал делать себе новый.

Вдруг Кирилл вспомнил.

— О! Я же с сестрой своей вчера познакомился! Заново. Где она, кстати? Спит еще?

— В госпиталь поехала к своему молодому человеку.

— Да... Там кошмар же какой-то, не?

Максим не удержался — посмотрел на Кирюхины лапы, мускулистые, но почти безволосые; вспомнил, как тот мальчишкой ногу ломал на лыжах, какие тонюсенькие палочки были вместо этих ножищ у него тогда.

— Там кошмар.

— А она нормальная девчонка, мне показалось. Вроде подружились с ней.

Поднялась и Марина, томная, запахнутая в шелковый халат. Поцеловала Кирюху в темечко, пошла варить себе кофе в латунной турке. Когда она успела превратиться в отставную диву, в персонажа «Бульвара Сансет», случайно спросил себя Максим. А потом спохватился про себя же, будто вовсе не имел этого в виду.

— А мне вот не показалось, что она нормальная, — выплеснул на них Максим со дна гущу. — Ульяна ваша.

— Что такое? — озабоченно оглянулась на него Марина.

— Как можно в ее положении не понимать, из-за это все началось?

— Что началось? — спросил Кирилл.

— Война. Война, Кирюш.

— А она не понимает? — осторожно уточнила Марина.

— Она пялится в ящик с утра. Сидит и в ящик пялится. Мне кажется, она из этих, — произнес Максим. — Из тех, кто всему верит.

Марина стучала-скребла ложкой по нутру турки, размешивала сахар. Потом сняла кофе с огня, через особое ситечко нацедила себе в изящную расписную чашку.

— Люди верят телевизору, Максим. Ну что поделать? Люди верят. Им в этой стране жить, им приходится. Это нормально. Им по телевизору правила рассказывают проживания в этой стране. Ну чего ты к ней пристал?

— Люди делятся на тех, кто понимает, что происходит, на тех, кто не понимает, что происходит, и на тех, кто отказывается понимать, что происходит, Марин! — сформулировал Максим. — И вот либо она дура, чего мне не показалось, либо она не хочет понимать. И вот такой человек я, признаюсь, да — я не особенно счастлив, — что оказывается приглашен в наш дом.

* * *

Очередь к главврачу начиналась на лестнице — ни в приемной, ни в коридоре опухшие жены-матери — круги под глазами, на головах платки, словно в церковь пришли — не помещались. Записи не было, была живая очередь, и кто раньше в нее вставал, тот и получал надежду задать свой вопрос.

Пока стояли, делились друг с другом — у кого что. У мужа осколочное, с дрона сброс, у сына трепанация, черепно-мозговая, миномет, у сына обе руки ампутировали, сапер, брат, ожоги четвертой степени, ослеп, муж, полостная, половина кишечника удалена, сын, в коме. Кому справку, кому инвалидность, кому внимание, кому чтобы сына обратно на фронт не отправляли, а кому просто обещание, что не умрет.

Что за человек — главврач, спросила Ульяна у женщины в платке. Ответила другая, которая знала: бывший военный хирург, дослужился. Деловой, не сочувственный. На своем месте, короче.

Очередь была долгая, а втягивалась быстро. Там, видимо, судьбу скоро решали: как в полевом лазарете сортируют на живых и мертвых. Пока ждали, многие разговаривали, а уходили от главврача почти все молча. Редко кто с улыбкой, чаще с глазами на мокром месте. Плакали для себя, не ради эффекта. Суд, кажется, был беспристрастный и неподкупный — заходили матери с гостинцами, и с ними же выходили.

Пришел черед Ульяны.

Кабинет был просторный, но простой. Стены крашеные, на стене Путин в раме, руки сложил, в углу свернутый флаг на древке; посреди кабинета начальственный стол, там фотография мужчины в камуфляже, за спиной горы. За столом тот же мужчина, на двадцать лет старше, но все еще крепкий. И там глядит устало, и тут. На бога не похож, больше на мясника, но видно, что в отставке. По стенам полки, на полках дела человеческие. На столе компьютер, в котором все записано.

— Говорите.

— Я по поводу Лазаренко Александра Витальевича.

— Отделение?

— Нейрохирургия.

Он пощелкал по клавишам. Приспустил железные очки, поверх них присмотрелся к Сашиной ситуации.

— Так... Лазаренко... Лазаренко. Осколочно-компрессионное, в результате... Угу. Несвоевременная эвакуация... Гангрена обеих конечностей... Ну да. Ампутации. Ясно. Так. Теперь что... Значительные повреждения внутренних органов, состояние позвоночника... Остистые отростки... Осколки кости в брюшной полости... Внутричерепное... Мда. Запланировано оперативное вмешательство с целью... Ясно-понятно. Ну тяжелый, что я могу вам сказать. Тяжелый ваш Лазаренко.

— Я в курсе, — как могла твердо произнесла Ульяна.

— И еще операция у него назначена на днях. Позвоночник будем ему собирать. У него позвоночник в щепки. И органы малого таза... А главное, я вижу, черепно-мозговая еще, компрессионная, и давление... Вот давление. В общем. Лучше вам пока не знать. Под общим наркозом. Непростая операция, мягко скажем. Прогнозы давать не берусь.

— На когда это?

— Или послезавтра, или в четверг. Все, больше нет для вас никакой информации. Будет держать в курсе.

Он кивнул ей, давая понять, что ее время истекло.

— Подождите, — сказала Ульяна. — Я не по этому поводу.

— А по какому же?

— Мы хотим зарегистрировать брак.

— Угу. Так.

— Я смотрела, участникам СВО можно в экстренном режиме, да?

— Можно.

— Я хочу сегодня.

Главврач надвинул железные очки на глаза, и