Варварогений децивилизатор - Любомир Мицич

Как видишь, я уже во Франции, и мне всё сложнее сдерживать полёт мыслей. Вот они, обнажённые, без устали рвутся к тебе, любовь моя, пламя всей моей жизни.

Нас разлучили силой – нас, созданных, чтобы любить друг друга, и эта разлука тянет меня ко дну, точно тяжёлый жёрнов. От того, что тебя нет рядом, я мучаюсь больше, чем от всего нынешнего макиавеллизма, от всего сегодняшнего лицемерия – от этих двух чудовищных язв, за которые человечеству должно быть стыдно. Я вешу всего лишь сорок восемь килограммов, и пожалуй, в таком виде я и впрямь похож на цивилизованного человека. Однако твоя любовь, живущая у меня внутри, даёт мне силы, и я способен выдержать всё на свете, я чувствую себя таким великаном, что слава недругов моих мне по колено. Твоя любовь и та ненависть, которую выплёскивает на меня родная страна, – вот два ярких светоча моего героизма, искра, пробуждающая во мне вдохновение, кровь моих будущих свершений. Если когда-нибудь, ступая против собственной воли по тропе изгнания, я упаду под ударами чужой и, возможно, более мощной судьбы – хотя мне в это совсем не верится! – тебе не придётся краснеть ни за мои стремления, ни за имя моё, которое я сам же сотворил и ещё вчера нёс перед собой как факел в сербских и балканских сумерках.

Давай же и впредь делать всё то же самое, всё, что в человеческих силах (а по-моему, мы всегда делали гораздо больше!), чтобы воскресить наш союз, павший жертвой людской подлости, чтобы вырастить – знаешь, что? – самый прекрасный цветок на свете: любовь! Давай загадаем желание, чтобы мы никогда себе не изменяли, не отступали от варварской веры и зенитистских идеалов. Ведь это самое лучшее, что есть в человеке: любовь, вера, созидание!

Человеческое достоинство – у всех нас, для кого это не пустой звук – в итоге лишь закалится. И только такой ценой. А потому не надо бояться горя и поклоняться счастью. Ни того, ни другого по отдельности не бывает, и порознь они ничего не стоят. Нам нужно во все времена крепко держать колдовскую нить, соединяющую счастье с горем, и следить за тем, чтобы она ненароком не порвалась. И главное – мы должны хранить огонь любви. Где любовь, там и всё остальное. Если любовь взрастили на благодатной почве, то всё, как по волшебству, сияет благодатью, и тогда даже самое страшное в жизни – всего лишь изнанка счастья. Когда бы каждый поступал точно так же, человеческая жизнь была бы цветущим садом, а не загоном для скота. Да…Чаще всего род людской отворачивается даже не от человека, а от любви! Сегодня цивилизованное человечество, точно дикий хищник, ощерилось на любовь и на личность.

* * *

С подачи вице-консула Франции я теперь без опаски еду в Париж, и пусть мне все твердили, что там меня ждёт темница. Наверное, так они хотели отнять у меня надежду, помешать мне добраться до спасительной гавани. Но всегда что-нибудь да забывается! Я вот тоже забыл рассказать тебе о самом унизительном эпизоде за всю мою итальянскую одиссею… Попробуй, угадай, о чём я!.. О том, как у меня снимали отпечатки пальцев!.. Ох, до чего же это мерзко!.. Страна, которая меня так унизила, больше никогда в моих глазах не будет достойна места среди просвещённых европейских государств. При одной только мысли, при одном воспоминании об этом случае всё моё существо восстаёт и бунтует.

Так и итальянские пейзажи, которые я мог бы полюбить и по которым блуждал мой взгляд – хотя и рассеянный, отсутствующий, беспокойный, – не вызывали у меня никаких чувств. Для меня все они сливались в одну огромную тюрьму, испещрённую моими отпечатками пальцев. В плену неутихающей тревоги душа моя, увы, утратила прежний огонь, а в глазах уже не осталось того словно бы дьявольского блеска! Сияние это почти не проникает наружу. Любое человеческое существо мне видится врагом, а потому весь мой свет остаётся внутри, в самой глубине. Порой мне даже кажется, что все огни вселенной схоронены там же, во мне, и как бы ярко ни светило холодное январское солнце, меня повсюду обступает лишь тень. Должно быть, где-то в мире произошло почти полное затмение, а меж тем в собственной моей вселенной солнце души освещает каждую мою частичку, каждый потайной уголок, нередко тёмный, но раскалённый от внутреннего жара. И в нём я сгораю!..

Гран-канал Триеста, слева сербская церковь Святой Троицы и Святого Спиридона. Ок. 1915

Я был в таком состоянии, что не обратил внимания на замечательную сербскую церковь в Триесте, а её, между прочим, едва ли увидишь на открытках и в итальянских альбомах. Сербскую Истрию я тоже толком не разглядел. И Венеция меня совершенно не интересовала, там мне всё чудилось, что из моря вдруг выйдут сербские каторжники, в былые времена защищавшие и строившие город. Ведь Венеция – Венецща по-сербски – это попросту название поселения или региона, в котором жили венеды, иначе говоря, древние сербы!90 Я боялся, что не выдержу и закричу при виде картин, возникавших передо мной в странствиях по миру, картин, которые рисовало моё собственное смятённое воображение.

И потом, не вижу смысла от тебя скрывать… во мне как будто что-то надорвалось, безнадёжно повредилось. Мне часто кажется, будто я весь в крови. При этом рану я найти не могу, ран у меня слишком много, так много, что завтра их уже не получится сосчитать.

С приближением ночи у меня внутри снова и снова завывает буря. Конечно, она уже давно клокочет и во мне, и вокруг меня, но так свирепо она ещё никогда не ревела. Пурга застилает глаза, она налетает на меня и вот-вот разорвёт на части. И всё же кое-что я вижу!.. Я вижу твоё лицо – неясные, расплывчатые, смутные очертания… И скажу тебе, моя Сербица-Красавица, любовь моя, лица твоего в этой буре, в этом адском вихре почти не узнать!..

Варваш

Р. S. Почему же, почему со дня нашего трагического расставания, за всё время после твоего таинственного исчезновения с Авалы я не получил от тебя ни одной весточки?

В.

28. Как децивилизовать мир?

– Как децивилизовать мир, который на протяжении всего существования Европы одержимо отторгает своё природное начало? – размышлял Варварогений