Варварогений децивилизатор - Любомир Мицич

Варварогения у цивилизатора не нашлось, он повёл его через Унтер-ден-Линден, якобы взяв его под охрану. Охранять Варварогения он, конечно, не собирался, хотя нужное направление он ему всё-таки указал. На самом же деле заявления Варварогения показались ему слишком опасными для жителей Берлина – таких безупречно цивилизованных и вскормленных на лжи. А потому он поспешно вернулся на прежнее место и откровенно поделился мыслями с пророком:

– Вы своими глазами видели это варварское чудовище, этого прирождённого лжеца, этого сербского комитаджи81. Подумать только, ради того, чтобы цивилизовать Сербию и Францию, мы принесли в жертву нашу молодёжь и даже больше – нашего Кайзера, которого предали изменщики-англичане!..82 Нет, вы это видели? Он собирался пойти в противоположном направлении, наперерез всему цивилизованному миру. Понимаете, вот в чём самый страшный порок Республики: движение во все стороны! Демократия с большевизмом плодят варваров, пробуждают или укрепляют в них идеи о расовом и человеческом равенстве. Ну уж нет!.. Равенство у нас невозможно. Нет!.. Наше население никогда не разбредётся во все стороны. Пусть они сидят там у себя, во Франции, в Сербии, в России… мы сами придём за ними, мы найдём их, когда захотим… научим их и ходить, и думать – словом, мы их цивилизуем. Ах, какая всё-таки миссия возложена на нас, культуртрегеров! Поистине, божественное предназначение – приобщить к цивилизации так много людей!

27. Три письма Сербице

[1]

Фиуме, 25 декабря 1926

Любовь моя!

Я стал зенитистским мучеником, но моей заслуги в том нет. Вся честь принадлежит моей родине. Так спасибо же ей, прекрасной Сербии!..

По правде говоря, я не знаю, с чего начать это письмо, я боюсь разбередить собственные раны, я не в силах описать все выпавшие на мою долю тяготы, которые я пытаюсь преодолеть, прежде всего оставаясь достойным самого себя. И вместе с тем мне страшно за твоё самолюбие – слишком часто оно страдало от трусости наших друзей. А враги наши, надо сказать, оказались куда более смелыми.

Мне и впрямь сложно тебе писать. Я боюсь растравить твоё сердце.

Ты только не тревожься: в этих письмах я расскажу тебе о тюрьме. Тюрьма – какая мелочь и какое бремя!

Семь дней и семь ночей провёл я в фиумской тюрьме, точно простой бродяга, у которого отобрали все пожитки. (К счастью, завещание Неизвестного Героя, надёжно спрятанное в термосе, осталось в гостинице!) У меня не было ни галстука, ни бумажника, на карандаша, ни ручки, ни одной вещицы – такой пустяковой на свободе и такой драгоценной в унизительном заточении, в фашистской тюрьме, где, как и при любом произволе, закон слеп к политическим преступлениям. Там не существует разницы между уголовником и образованным человеком, между корыстью и идеализмом. Все заключённые подчиняются единому порядку, все они равны перед тиранией.

Я бежал от тюремных стен отечества, а в итоге – какой парадокс! – стал узником в чужой стране. И главное – за что!.. За то, что превратил Авалу в сербский Олимп, за то, что в стихах оживил дух Неизвестного Героя, за то, что возглавил зенитистскую революцию (которую полиция, настропалённая верховными властями, охотно путает с коммунистической агитацией), и за то, что не захотел назваться хорватом в Фиуме и стать, на радость итальянцам, предателем новой Сербии.

Во всём этом нужно было бы уличать Фею Моргану, а не Варварогения!

Разворот из книги Л. Мицича «Смелее! К варварству» (Париж, 1928) с рисунком Б.В. Полянского «Танцующий поэт»

Когда же мои соотечественники поймут, наконец, что нет у меня никаких политических убеждений, кроме сербиянства!.. Мне претит партийная политика – особенно та, что расцвела после войны и ополчилась на сербство – его, как и меня самого, объявили вне закона и вытеснили из страны. Горемычная политика!.. Она слишком заурядна, чтобы завоевать моё исключительное внимание, и слишком недолговечна, чтобы тягаться с духом варварства и зенитизма. Неужели они так плохо меня знают? Неужели они думают, что если бы я и впрямь был коммунистом, то скрывал бы свои убеждения, поджимая хвост, как многие из них?.. А если бы вдруг ещё не существовало законов против коммунизма, то интересно, что бы они придумали, пытаясь задушить зенитизм? Какого Вельзевула они бы вывели пожирать огонь и пламя зенитизма?..

Никому ещё не удавалось уничтожить идею, бросив её создателя за решётку или отправив его в изгнание, – мысль эта стара, стара как истина, или, если угодно, как исторический шаблон. Ни афинские властители, ни римские тираны, ни французские короли, ни русские цари, ни сербские деспоты – никто не добился на этом поприще хоть сколько-нибудь впечатляющего успеха. Как же тогда «хорватские» фальсификаторы или «югославские» выскочки собираются изменить закон всемирного тяготения и уничтожить зенитизм, сотворённый для вечной жизни?.. Зенитистов истребить можно, но зенитизм останется навсегда!

Ах, был бы я мошенником, укравшим миллионы! Одно это послужило бы мне прекрасной рекомендацией для получения визы в любую страну мира, такой отважный демарш заставил бы кланяться многих европейских господ, насквозь продажных и опьянённых властью. Однако ж я очень быстро понял ещё кое-что: поэтов боится не только новая Сербия, но и, чёрт возьми, дантовская Италия!..

Да уж!., бояться вольных зенитистских стихов и речей, подвергнуться за них гонениям, запретам, позору – какая честь для меня и какое бесчестие для правителей моей страны, не правда ли?.. Вот и пришёл конец либеральной Европе, конец этого света. Стихи мои!.. Невзирая на всё их бунтарство, в них никогда не было призывов ни к казни королей, которых сегодня осталось так мало, ни к казни грабящих народ жуликов, которым нынче нет числа. Я даже какой-нибудь назойливой сороке зла не пожелаю!

Почему же тогда они жаждут расправы надо мной?..

Варваш

[2]

Уже не помню, какой была последняя мысль, промелькнувшая вчера перед сном в моей голове. Но первая мысль – как только в четыре часа пополудни я оказался на свободе – была о тебе, и её я помню даже слишком отчётливо.

В тот миг я почувствовал жгучее желание быть рядом с тобой. Никогда не забуду эту безудержную тягу. Влечение к тебе нахлынуло потоком, заполнив всё моё существо, меня охватил пронзительный, почти душераздирающий восторг. Я шёл по улице, сгорая от неукротимого желания окунуться в горячие волны твоей любви, целовать и сжимать тебя в объятиях, расправить крылья страсти над твоим изумительным телом, и – представь себе!.. – чуть было не попал под машину. Я мечтал отпраздновать с