Невидимый фронт - Юрий Иванович Усыченко

– Вы меня простите, сэр, – сказал Селливен, – но мне непонятно, почему вы решили идти курсом двести восемьдесят три. Ведь обычный путь на Энск гораздо восточнее.

– Я решил! – сердито фыркнул капитан. – В радиограмме точно сказано не только куда я должен идти, но и как идти. Очевидно, дело в том, что этот путь короче на добрых полсотни миль и хозяева хотят сэкономить на топливе. Их право, капитану остается подчиниться.

– Конечно, – согласился Селливен.

Несмотря на уверенность в своих навигационных расчетах и точности курса корабля, капитан Кент, приближаясь к Энскому заливу, чувствовал безотчетное беспокойство. Оно и заставило его подняться на мостик в неурочный час. Капитан знал, что Селливен задал резонный вопрос: все корабли идут на Энск гораздо восточнее, по морской столбовой дороге, и в глубине души Кент осуждал приказ своих хозяев.

После минутной паузы Селливен первым нарушил молчание.

– Скоро мы должны быть в Энске, сэр, – сказал он.

– Если все будет благополучно, – торопливо ответил капитан, по суеверной морской привычке схватившись за дерево – поручень мостика.

– А что может случиться, сэр? – беспечно возразил Селливен. – Война окончилась, все испытания позади.

– Мир, – задумчиво сказал капитан. – Снова ферма, тишина, покой. А вы знаете, Фред, я буду скучать без всего этого.

– Без чего, сэр? Без торпедных атак?

– Вы опять шутите. Я говорю о море, о капитанском мостике, о команде «Маринеллы» – ведь у нас есть хорошие парни.

– Очень хорошие, сэр!

– Живя на берегу, чувствуешь, что твой земной рейс кончается, ты больше никому не нужен. Для человека, побывавшего под всеми широтами, последним капитанским мостиком станет веранда коттеджа. На ней скучно, Фред. Разве только внучата?.. Я буду им рассказывать о том, как плавал… У вас есть дети?

– Нет, – Селливен опустил требуемое официальной морской вежливостью слово «сэр» – к тому располагал интимный, дружеский тон беседы. – До войны я был слишком молод, чтобы думать о женитьбе, во время войны не стоило этим заниматься. Вот вернемся домой, тогда…

– Женитесь, обязательно женитесь, Фред. Я прожил со своей Джен сорок с лишним лет и никогда не жалел, что обзавелся семьей. Если бы не семья, то сейчас, в старости, я бы вообще не знал, что делать и зачем жить. Наверное, остался бы плавать. Хотя меня все равно спишут на берег, хочу я этого или нет. В войну я был нужен, а теперь ни одна компания не станет держать капитана моего возраста.

– Дьявол с ними, с судовладельцами, – сердито ответил Селливен, – раз у вас есть свой уголок на берегу.

– Нелегко было приобрести его, Фред. Столько лет мы с Джен копили деньги, чтобы иметь кров под старость.

– Открылся маяк, сэр, – перебил вахтенный матрос, – три проблесковых огня, один длинный и опять три проблеска.

– Вижу, – ответил Селливен, – входим в Энский залив… Да, о чем мы с вами говорили, капитан?.. О семье? Конечно, вы правы. Я тоже часто думаю, что пора свивать себе гнездо. Все утряслось в мире, наступила спокойная жизнь. Подумать только: еще совсем недавно каждый из нас утром не знал, доживет ли до вечера. Теперь я чувствую себя как бы родившимся заново. Наверно, и вы также?

Капитан улыбнулся:

– Кажется, да. А пора бы привыкнуть, ведь я был и в той заварухе – в девятьсот четырнадцатом. Но, видно, человек никогда не привыкнет к войне.

– Однако, хотя вы списались на берег еще перед войной, потом, во время войны, сами вернулись на море со своей фермы, – возразил Селливен.

– Что же мне было делать еще? Много моряков взяли в военный флот, для торгового людей не хватало. Когда я узнал об этом, то понял: если считаю себя человеком, сидеть на берегу мне нельзя. Ведь честь моряка и патриота – не пустой звук… Правда, Фред? Я пришел в контору компании, которая транспортировала военные грузы, и попросил дать мне любую работу на любом судне – от четвертого штурмана до капитана включительно. Вот меня и послали на «Маринеллу»… И она неплохо вела себя во время войны, ничего, что стара. Помните, как мы оставили в дураках нацистский рейдер? Он с полчаса палил в туман, хотя нас там давным-давно не было.

Пока капитан и старший помощник беседовали, коротая часы ночной вахты, жизнь на «Маринелле» шла своим чередом. В кочегарке звенели об уголь лопаты, в машинном отделении вахтенный механик Файст подремывал, примостившись в углу на трехногом стуле. Спать Файсту не хотелось, но он насильно заставлял себя заснуть, чтобы не вспоминать о случившейся неприятности: вчера он проиграл в покер второму помощнику капитана сто двадцать долларов. В кубрике перед сном болтали матросы.

– В Марселе возьму у старика расчет, – жестикулируя, мечтал вслух Эжен Лансье – низенький, длиннорукий француз, в свое время переплывший на спортивной шлюпке Ла-Манш, чтобы не оставаться в оккупированной гитлеровцами Франции, – и в Париж! Эх, ребята, и соскучился же я по нему за все эти годы!

– А я дослужу до конца, потом спишусь на берег и открою табачную лавочку, – сказал толстый, с плутоватым лицом боцман Келли. – Замечательная штука! Она не боится никакого кризиса – при любых неприятностях люди продолжают курить. Даже курят еще больше, чем обычно: больше волнуются. Нет, с табачной лавочкой не пропадешь.

Мы идем в океане, и нет воды.

Мы идем в океане, и нет воды.

Третьи сутки пьян капитан.

Третьи сутки и боцман пьян.

А кругом океан, океан,

И у нас нет воды… —

вполголоса, тихо аккомпанируя себе на банджо, напевал старую морскую песню негр-матрос Герберт Лунс.

Без ветра висят паруса.

Без ветра висят паруса.

Куда ни глянешь – везде вода,

А у нас нет воды…

– Выбери что-нибудь повеселее или замолчи, – посоветовал Лунсу старший рулевой Геттль. – Что ты там причитаешь о воде! Завтра в Энске мы будем пить настоящую русскую водку.

– Я пил однажды русскую водку на их корабле, – сказал Лансье. – Мы плелись под конвоем эсминцев в Атлантике, и наш «Либерти» торпедировали. Я болтался в холодной воде с час, пока меня не подобрали русские – их торговые суда входили в наш караван. Со мной выловили еще шестерых. Русский врач суетился вокруг нас, как будто мы законные дети английского короля. Каждый получил по полному стакану водки. Дали бы и больше, да стыдно было просить… А миноносцы эскорта