Невидимый фронт - Юрий Иванович Усыченко

– Что же тебе помогло найти ее?

– Народ, товарищи, с которыми я встретился на войне. Когда я говорил с художниками, солдатами, рабочими, когда я видел города, где все – от ребят до стариков – работали для фронта, когда я почувствовал, что мое искусство может быть нужным и полезным народу, я понял, что так жить, как я жил до сих пор, нельзя. Я стал артиллерийским офицером, и, знаешь, с этого дня начался мой путь как художника… Ну а ты? Где ты был все эти годы? Последний раз мы виделись с тобой, кажется, в тридцать пятом году. Ты приехал тогда из-за границы, из Чехословакии?

– Да. Потом я отправился на Волынь учительствовать.

– Где?

– В… – Дасько секунду колебался, прежде чем ответить, потом назвал первый пришедший на ум город. Курепа был слишком утомлен, разбит неудачами, чтобы следить за собой так же строго, как всегда. – В Горохове.

– В Горохове? Позволь, позволь. Ведь я был там в тридцать седьмом году! Я не мог найти работу здесь, а в Гороховской школе мне предложили место учителя рисования. Правда, когда я приехал, оно было уже занято, но тебя я не видел.

– Я… наверно, отлучался куда-нибудь, – смешавшись, ответил Дасько. – Конечно, отлучался. Ты в каком месяце был там?

– В декабре.

– Видишь, я как раз уезжал в это время.

«Странно, – подумал Бабий. – Я познакомился со всеми педагогами в Гороховской школе. Тут что-то не то». С этого момента в душу художника начало закрадываться подозрение – еще очень неопределенное, неясное, но все же подозрение.

– Там, в Горохове, тебя застала война? – спросил Ярослав.

– Да. – Дасько думал о том, как переменить тему разговора, оказавшуюся слишком скользкой. – Ты сейчас работаешь над какой-нибудь новой картиной? – Дасько задал этот вопрос умышленно: ведь самая неистощимая и… приятная тема беседы для художника – это о его произведениях.

Бабий почувствовал намерение Дасько отвести разговор в сторону.

– Начал… Только вот времени не хватает. Двадцать четыре часа в сутках, а мало, – искренне пожаловался Бабий, как будто в силах его гостя было продлить сутки. – Так ты не досказал, что с тобой было во время войны.

– Остался там, где жил, – с неохотой проговорил Дасько. – Куда мне было ехать – одинокому. С фашистами, конечно, не сотрудничал. Преподавал в школе – и все.

– Преподавал по программам, составленным в Берлине? – в упор спросил Бабий.

– Ну, Ярослав, зачем ты так говоришь, – поморщился Дасько. – Это хорошо где-нибудь на митинге. Я преподавал математику – абсолютно аполитичную науку.

Нервное напряжение последних дней, злость, сознание своего одиночества среди тысяч и тысяч враждебных ему людей заставляли Дасько все больше и больше терять самообладание. Он всегда считал Бабия человеком, далеким от «житейской суеты», замкнувшимся в искусство, и, что самое главное, – мягким, уступчивым, неспособным на решительные действия. Поэтому-то Дасько и направился сюда, к Бабию, в надежде на спокойное убежище.

– Еще немного, и ты начнешь видеть в своем друге преступника. – Дасько постарался вложить в эти слова как можно больше беспечности и сарказма.

– Нет, зачем же, – неопределенным тоном ответил Бабий. – Просто мне интересно знать, как сложилась твоя судьба.

– Ты мне не веришь. Но чтобы у тебя не осталось никаких сомнений – вот мои документы. Возьми проверь их, раз у тебя хватает совести думать плохое о человеке, которого знаешь с детства.

Вся эта тирада была хорошо обдумана. Дасько рассчитывал, что Бабий – деликатный, нерешительный, каким его всегда знал Дасько, – смутится, начнет извиняться, полностью поверит своему собеседнику. Смотреть документы он, конечно, не станет.

Театральным жестом Дасько вынул из кармана паспорт и швырнул на стол. От резкого движения потрепанная зеленовато-серая книжечка раскрылась. Стала видна фотография владельца паспорта на первой странице и его фамилия: «Роман Дмитриевич Дасько».

Почти в ту же секунду Дасько, как бы вне себя от гнева, схватил паспорт со стола и, потрясая им чуть ли не у самого носа Бабия, хрипло, возмущенно воскликнул:

– Вот, смотри, вот паспорт!

Рука Дасько дрожала. «Видел или не видел он фамилию в паспорте? – думал шпион. – Ведь он меня знает как Курепу».

Как ни быстро убрал Дасько паспорт, но художник успел прочитать, что там стоит вымышленная фамилия.

«Теперь все ясно, – сказал себе Бабий. – Ясно».

Бабий молчал. Дасько стоял перед ним с паспортом в руке.

– Хорошо, хорошо, – сказал художник. – Спрячь свои документы. Они никому не нужны.

«Видел или не видел?» – не оставляла Дасько настойчивая мысль.

– Ты меня прости, Ярослав, но обидно, когда ты, – понимаешь, ты! – выражаешь мне недоверие.

Художник потер ладонью лоб, как бы обдумывая какое-то решение.

– Ладно. Оставим это. Ты давно приехал в Кленов?

– Недавно. Думаю устроиться здесь в какой-нибудь из школ.

– Что же, это неплохо. А где ты живешь?

– Пока нигде. Если бы ты был так любезен, Ярослав…

– Что?

– Не разрешишь ли переночевать у тебя сегодня?

«Завтра рано утром уйду, – думал Дасько, – и больше не вернусь сюда, ну его к черту. Видел он или не видел фамилию в паспорте?»

При этих словах художник заметно повеселел.

– Пожалуйста, пожалуйста, – быстро ответил он. – Свободная комната у меня есть, кровать тоже найдем.

Этим Бабий в свою очередь совершил ошибку.

«Что он так обрадовался, когда я попросился ночевать? – подумал Дасько. – Видел, – мелькнула у него тревожная мысль. – Хочет задержать у себя до завтра».

Заметив смущение Дасько, Бабий понял свою оплошность.

– Только матраца у меня нет, боюсь, неудобно тебе будет. Если имеешь на примете ночлег комфортабельнее, выбирай. – Ярослав говорил спокойно, безразличным тоном.

«Не видел», – подумал Дасько.

– Да я человек неприхотливый, – сказал шпион. – Солдатом хоть и не был, а по-солдатски – где угодно могу спать.

– Если так – милости просим, – ответил Бабий, и снова в его голосе послышалось что-то, вызвавшее тревогу у Дасько.

«Видел. Дай-ка я проверю».

– Знаешь что, – Дасько встал со стула, – тут неподалеку есть одни знакомые, я у них оставил свои вещи. Схожу за ними и через четверть часа вернусь.

– Я провожу тебя, – тоже вставая, предложил Бабий.

– Зачем же тебя затруднять, я сам.

«Видел, видел, – стучало в висках Дасько. – Не хочет меня отпустить».

– Ничего, ничего. Какое тут затруднение! У меня есть бутылочка – ликер еще от Бачевского[2], выпьем, закусим и пойдем. – Не дав Роману сказать ни слова, художник быстро вышел в соседнюю комнату.

«Что он задумал?» – пробормотал про себя Дасько.

Ступая на носках, осторожно, неслышно, шпион подошел к двери, за которой скрылся Бабий. Прислушавшись, Дасько уловил легкий шелест бумаги. Нагнувшись, он поглядел в замочную скважину.

Бабий