Невидимый фронт - Юрий Иванович Усыченко

мог дать себе отчета в том, что делается у него на душе. Он понимал только, что «работать» в Кленове труднее, чем в любом из несоветских городов, где ему пришлось бывать. Страх, еще непонятный ему самому, но уже ставший сильным фактором в сознании Дасько, порождал у когда-то самоуверенного и наглого шпиона неуверенность, колебания, а это приводило к необдуманным решениям и ошибкам.

Одной из таких ошибок стало посещение Дасько Ярослава Бабия – кленовского художника, которого Дасько знал с детских лет. Они были земляками, выросли в одном селе, начинали учиться в одной школе.

Мысль посетить Бабия родилась у Дасько внезапно, когда он, проходя по улице, увидел в витрине художественного магазина картину, подписанную знакомым, хотя почти полузабытым именем.

«Может быть, он укроет меня, – подумал Дасько. – Тогда не придется искать этот завод, который указал Иваньо. А через несколько дней пойду снова к попу и узнаю другие адреса».

Дасько сидел почти без движения на облюбованной скамье в парке до самых сумерек. Только когда стемнело, он встал.

Солнечные людные улицы раздражали Дасько. Ему казалось, что прохожие смотрят на него особенно пристально, оглядываются вслед. В каждом встречном он чувствовал врага.

Ночью настроение Дасько менялось. Никем не замеченный и невидимый, как он считал, шпион скользил по улицам, стараясь держаться ближе к стенам домов, избегая перекрестков, быстро пробегая освещенные места.

До квартиры Бабия пришлось идти с полчаса. Бабий жил на одном и том же месте лет двадцать. Дасько несколько раз бывал у него раньше и сейчас сразу нашел квартиру художника.

Квартира Бабия помещалась на первом этаже. Распахнутые окна ее были прикрыты большими, хотя и не плотными занавесками. Дасько прислушался. Голосов в комнатах не слышно. По всей вероятности, Ярослав один.

На стук Дасько дверь отворил сам художник. Секунду он вглядывался, не узнавая ночного гостя, а узнав, дружески протянул Дасько обе руки и ввел его в столовую.

– Очень рад, что ты заглянул ко мне, – сказал Бабий.

Дасько не ответил. Он вглядывался в Ярослава, стараясь разгадать, что он за человек теперь, как изменился его характер и взгляды за то время, что они не виделись.

Бабий был высокий, худой, с утомленным и бледным лицом. Он казался старше своих лет из-за совершенно седых волос. Поседел художник за один день – 22 июня 1941 года, когда фашистская бомба убила его жену и двух дочерей.

Издалека Бабий казался старым, осунувшимся, поблекшим человеком. Но это впечатление сейчас же исчезало, стоило лишь подойти к нему поближе и заглянуть в глаза. Окруженные сетью мелких морщинок, как у большинства людей, которым часто приходится напрягать зрение, они выглядели необычно молодо под шапкой седых волос, говорили о пылком, неугомонном характере. Таков и был Ярослав Бабий в действительности. Он никогда не сидел без дела, не уединялся в своей мастерской. Маленькая квартира художника с утра до вечера пустовала, а ее хозяин уезжал куда-нибудь на завод – делать эскизы к картине о кленовских стахановцах, вместе с молодежью – своими учениками – бродил по городу, отыскивая и зарисовывая живописные уголки, на недели отправлялся в село и там жил. Кипучая энергия Ярослава вошла в поговорку среди его друзей, а друзей у Бабия было много.

Усадив гостя, Ярослав в свою очередь бросил несколько внимательных взглядов на Курепу – Бабий не знал, что сейчас этот человек носит другую фамилию.

Сказать по правде, Ярослав никогда не относился с симпатией к Курепе. Еще в те годы, когда Курепа учился в университете, ходили темные слухи о его связях с австрийской полицией. Некоторые из общих знакомых Бабия и Курепы утверждали даже, что сын лавочника выдавал жандармам прогрессивно настроенных студентов. Бабий не верил этим слухам. Но все же в глубине души у него осталась безотчетная неприязнь к Курепе.

– Сколько лет прошло с тех пор, как мы виделись в последний раз! – улыбаясь, сказал Дасько.

При виде этой улыбки – кривой, явно неискренней, в душе Бабия поднялась прежняя неприязнь. Пересиливая себя, он ответил:

– Да, много. – Бабий не знал, с чего начать разговор, и обрадовался теме, предложенной собеседником. – Ты изменился, постарел.

– А ты, думаешь, нет? – воскликнул Дасько фамильярно шутливым тоном. – Годы не красят.

– Не красят, – подтвердил художник. – Годы и горе.

Глаза Бабия, мгновенно выражавшие каждый оттенок мысли, стали грустными.

– Горя много, – не замедлил подхватить Дасько. – На всей нашей земле горе.

– На всей нашей земле? – удивился Бабий. – Вот с этим я не соглашусь. Наоборот, – посмотри, как быстро восстанавливается все, что было разрушено войной. А будет еще лучше.

Говоря, художник сразу оживился. Грусти как не бывало в его глазах, они блестели совсем юношеским задором. Ярослав придвинулся ближе к Курепе и быстро, как бы боясь, что его прервут, стал рассказывать.

– Вчера только я вернулся из нашего села. Знаешь, что там делается? Колхоз хотят организовать. Да, да, колхоз! – на всю комнату воскликнул Бабий таким тоном, как будто приглашал собеседника разделить его радость. – Это в нашем-то селе, где из века в век из бедности не выходили, где за клочок земли были готовы друг друга убить. Разве это не здорово?! И планы у них какие! Я с молодым Василишиным встретился – сыном того Василишина, которого в тридцатом году жандарм шашкой зарубил. Впрочем, ты тогда где-то за границей путешествовал и не знаешь. Так этот Василишин мне говорит: «Электричество во все хаты проведем. Молочную ферму организуем. Пруд выроем». Вот, брат, какая жизнь пришла, а ты говоришь – горе. Это говорят те, кто хотел бы вернуться к временам Франца-Иосифа или маршала Пилсудского, чтобы были холопы и были паны, пекущиеся об интересах народа. Помним мы, как они пеклись! Спроси у крестьян, они тебе скажут свое мнение на этот счет.

– Может быть. Я не знаю, – уклончиво ответил Дасько. – Я ведь никогда особенно не интересовался политикой.

– Разве? А мне помнится, что в прежние времена ты активно участвовал в политических кружках.

Дасько почувствовал, что совершил промах.

– Когда это было!.. – с натянуто добродушной улыбкой воскликнул он. – Молодость, молодость! Кто не мечтает в молодости переделать по-своему мир!

– Со мной происходит обратное, – тихо засмеявшись, сказал Бабий. – В молодости мне казалось, что политика – не дело художника, что я, человек искусства, должен быть далек от будничных интересов «толпы», – это слово Ярослав иронически подчеркнул, – и лишь теперь я понял, как ошибался, теперь нашел свое место в жизни. Но я особенно не виню себя за прошлое: ведь меня таким воспитывали – профессора в художественной академии, маститые мэтры в своих книгах,