Невидимый фронт - Юрий Иванович Усыченко

class="p1">Они сидели в столовой: Михаил, Ростислав, Стефа и «завернувший на огонек», как он объяснил, Антон. После того как все подозрения относительно соседа Гнатышиных были рассеяны, Антон очень подружился с ним. Особенно сблизила их общая страсть к шахматам. Случалось, они проводили за доской по нескольку часов, причем Кованьский постоянно проигрывал, сердился, по-детски надувая губы, и оправдывался:

– Моя беда, что вы теорию знаете, а я нет. Вот обождите, возьму учебник шахматной игры, вызубрю от корки до корки, тогда вам против меня не устоять.

Михаил, а за ним остальные подтрунивали над Антоном, говорили, что он играет «как Чигорин в детстве». «А Чигорин, – пояснял Михаил, неизвестно откуда почерпнувший эти сведения, – стал играть только в двадцать пять лет».

В этот вечер Антон с Дригой уже расставили фигуры на доске, но Кованьский не торопился начинать – он увлекся разговором с Михаилом. В депо токарь Николай Ключко применил новый способ обточки поршневых колец, позволяющий в три раза сократить срок выполнения этой операции. Как всегда, нашлись сторонники нового метода, нашлись и противники его. Антон принадлежал к первым и тщательно изучал приемы работы Ключко, готовясь использовать их на своем станке. Об этом он рассказывал Михаилу, который только слышал о Ключко, но не знал еще, в чем суть дела.

– Есть у тебя бумага и карандаш? – спросил Антон. – Я начерчу, и ты сразу поймешь.

– Есть и то и другое, – ответил Гнатышин. – У Стефы в комнате.

– Пойдем туда, на чертеже будет все ясно.

Они вышли.

Стефа и Ростислав остались одни. Дрига почувствовал, что настало самое подходящее время поговорить с девушкой о том, что его тревожило.

В эти дни Ростислав несколько раз обдумывал, с чего начать беседу, приготовил целые фразы, но сейчас они вылетели из головы, он никак не мог вспомнить ни одной из них и молчал, прислушиваясь к стуку собственного сердца.

Молчала и Стефа. Взглянув на взволнованное лицо Василя, она поняла, о чем он заговорит. На душе у нее стало весело и чуть-чуть страшно: начнется разговор, от которого, может быть, зависит вся ее дальнейшая жизнь.

– Стефа, – чуть запинаясь, проговорил Дрига. – Отчего вы на меня сердитесь?

Стефа ответила не сразу. Она тоже не знала, что сказать, мысли ее смешались, и приготовленная фраза забылась, а вместо нее пришла другая – внезапная, искренняя.

– Да разве я могу на вас сердиться?

Больше между ними не было произнесено ни слова, и этими двумя фразами было сказано все, что они хотели, все, что было нужно для того, чтобы понять друг друга до конца.

Дрига смотрел в лучистые, сияющие открытой радостью глаза девушки и не мог оторвать взгляда. Он взял Стефину руку в свою. От неловкого движения Стефа локтем столкнула со стола чайную ложку, но ни Ростислав, ни девушка не услышали ее дребезжания, продолжали смотреть друг на друга, а Дрига в это время крепко-крепко сжимал руку Стефы. Он отпустил ее только тогда, когда из соседней комнаты послышались голоса и в столовую вошли Михаил с Антоном.

Остаток вечера Стефа и Ростислав молчали. Они сидели рядом, невпопад отвечая на вопросы собеседников.

Когда проводили Кованьского и все разошлись по комнатам, Дрига долго не мог заснуть. В темноте он продолжал мысленно ощущать на своем лице ласковый взгляд девушки, в своей руке – мягкое пожатие ее руки.

Утром Стефа как бы невзначай вышла в коридор, когда там, уходя, надевал пальто Ростислав. Дрига был уверен, что она выйдет, и нарочно одевался медленно, прислушиваясь, не раздадутся ли в столовой знакомые легкие шаги.

– До свидания, – сказала девушка. – Приходи скорей.

Впервые она обратилась к Ростиславу на «ты», и это «приходи» глубоко отдалось в сердце Дриги. Он хотел ответить ей, но слова – такие, как ему хотелось, выражающие все его чувство, необычно яркие, – никак не удавалось подобрать, и он не знал, что сказать. Простившись, Стефа убежала в свою комнату. Тотчас же оттуда донесся ее звонкий голос, распевающий веселую мелодию.

Эта мелодия весь день не оставляла Ростислава – слышалась в такте шагов, в музыке радио. Сам того не замечая, Дрига машинально несколько раз начинал напевать ее.

Ростислав вспомнил о книге, которую ему дал почитать Всеволодов, – воспоминаниях одного видного американского контрразведчика. «Когда я соприкоснулся с этим миром – миром предательства, убийств, интриг, – писал автор книги, – я понял, что сам больше никогда не смогу верить в человека, в его добрые намерения и помыслы, в дружбу, в честность».

«Какая чушь», – думал Дрига. Ему тоже пришлось узнать подлость, козни преступников, измерить глубину падения растленной души. Но это не нарушило его веры в человека – в настоящего Человека, потому что те, с кем боролся Дрига, не имели права называться людьми. Дружба, любовь, верность, честность стали еще дороже для Дриги, он еще больше верил в красоту человеческого характера – ведь он видел все эти черты в своих друзьях, а друзьями капитана разведки Ростислава Дриги являлись все советские люди. Его враги, стоящие по ту сторону чести и совести, были уродами, порожденными социальным строем, уходящим в прошлое. Они вышли из прошлого, и руками, судорожно коченеющими от ненависти к новому, светлому, цеплялись за прошлое, а жизнь – непобедимая, беспощадная ко всему отжившему – отметала их в сторону, чтобы превратить в ничто…

Глава десятая

Земляки

От былой самоуверенности, с которой Дасько ехал на советскую территорию, не осталось следа. Инстинктом шпиона с многолетним стажем он чувствовал неминуемую близость провала. Когда Дасько начинал обдумывать и вспоминать все происшедшее за это время, то как будто ничего особенно тревожного, за исключением ночного преследования, обнаружить не мог. И все же страх охватывал Дасько все больше и больше. Когда Дасько был в Америке, во время Первой мировой войны, он знал: доллары и ловкость всегда помогут. Хорошая порция долларов могла побудить не только постороннего человека, но и сыщика «не заметить» шпиона.

Здесь же все было по-другому. Ниоткуда, ни от кого шпион не мог ждать помощи, ничто не могло спасти его в трудную минуту. Кундюк, Тыскив, даже Иваньо в счет не шли. Они были такими же отверженными, как сам Дасько, обманом и лицемерием скрывавшими свои подлинные мысли. У каждого из них в душе горела злоба, а рядом с нею – ужас. Ужас перед прошлым, настоящим и, самое главное, перед будущим.

Дасько не отличался тонкой душевной организацией. Чувства его были грубы, несмотря на внешнюю, выработанную многолетней привычкой к интригам, быстроту решений. И Дасько не