Невидимый фронт - Юрий Иванович Усыченко

Стук в дверь прервал речь полковника.

– Войдите.

– Какой-то старик хочет говорить с вами, товарищ полковник, – доложил дежурный.

– Пригласите его сюда.

Посетителю было лет шестьдесят. Одет он был в поношенный, но аккуратный костюм старинного покроя – такие носили лет сорок тому назад, в руках держал узкополую коричневую шляпу. С порога, только войдя в кабинет, он начал говорить:

– Вот такого начальника мне и надо. А то сидит молодой – у меня сын старше. Я с таким говорить не могу, мне надо серьезного начальника, который все обстоятельно послушать и объяснить может. Я сам старый человек и с таким, как я, говорить хочу.

– Садитесь, пожалуйста, – предложил Всеволодов.

Старик сел, положил шляпу на небольшой столик, приставленный к письменному, – для телефонов, медленно и важно разгладил длинные серые «запорожские» усы, не прекращая своей речи.

– А дело у меня, товарищ полковник, такое, что даже я сам в нем разобраться не могу – или то правда, или то нет. Ничего не понятно.

– А вы расскажите, может быть, вместе и разберемся, – чуть заметно улыбнулся Всеволодов.

– Может, и разберемся, – охотно согласился старик. – Говорят, что ум хорошо, а два лучше. – Дригу, как человека молодого, посетитель, видимо, игнорировал. – Только тут не два, а, может быть, целых двадцать умов надо, чтобы ошибки не дать. Хочу сказать вам для начала, что попов этих униатских да католических я всю жизнь не любил. Еще как жениться собирался на старухе своей, то прямо и сказал: «В церковь не пойду, хоть ты что хочешь!» Уж она так плакала, и отец мой ругал меня. Таить не буду – в конце концов пришлось пойти. Что поделать – тогда время такое было, сами знаете. С работы бы выгнали, в полицию бы таскали. А безработных в Кленове и без меня хватало. На любое место, только скажи, сразу десяток прибежит. Вот и пришлось против своей совести идти. В церковь-то я пошел, а отцу Григорию – священником был в том селе, где моя старуха жила, отец Григорий, – ему и говорю: «Я – неверующий. Атеист, если по-ученому назвать». Он и отвечает: «Мне, – говорит, – плевать. Деньги плати, а в церкви, что скажу, то и делай». Правда, выпивши он в тот час был, да и все они выпить любят, сколько я их ни встречал.

Дрига взглянул на Всеволодова, ожидая, что полковник попросит старика перейти к сути дела – ведь сегодня такое напряженное утро. Но Всеволодов молчал. Лицо его было спокойно, взгляд, как обычно, внимательный, сосредоточенный. Полковник слушал, ничем не высказывая нетерпения или усталости.

А посетитель тем временем продолжал:

– Все они любят выпить, кроме одного – отца Иваньо, что рядом со мной живет. Такой тихий поп, что только удивление берет. Горилки – ни-ни. Насчет женского пола – тоже. Все с ребятишками возится, в саду копошится, читает. И поговорить с ним приятно: вежливый, отравы своей религиозной не сеет. Думал я: неужели этот поп не такой, как все, неужели от него вреда нет? Вроде посмотришь – так и есть: человек как человек. А домой от него приду, посижу, мозгами пораскину – и не верю. «Ой, – говорю себе, – Вершило, – это меня звать так – Андрей Вершило, – не верь униатскому попу, все они одним миром мазаны…»

Вершило прервал свой рассказ, вытащил из кармана большой красный платок, вытер им вспотевший лоб.

– Так вот, товарищ полковник, вчера я до ночи в своем саду сидел. Ребятишки у меня яблоки воровать повадились. Днем пусть себе приходят. Я им выберу, дам, какое яблоко понравится. Ребенок, он, сами знаете, вкусное любит. Если с разрешения – я не протестую. А красть – это непорядок, до добра не доведет такое дело, да и порча дереву. Сижу я, значит, в саду, в самый темный угол забрался. Сперва дремать было стал, а потом посмотрел вокруг – такая красота! Ночь тихая, звезды яркие-яркие. Хорошо и грустно мне стало. Вот, думаю, дед Вершило, всю ты жизнь прожил, а жизни не видал – по чужим людям да по чужим домам скитался. Только теперь счастье пришло, а ты уже стар. Задумался я так, вдруг слышу – шум. А надо вам сказать, что мой сад и сад Иваньо – рядом. Вдруг, значит, слышу шум. Что это, думаю, такое? Вижу я, у попа в доме дверь отворяется, задняя дверь, что в сад ведет. Хоть темно, а разобрать можно: появляется из дома человек. «До завтра, – говорит. – Ровно в двенадцать буду». И крадется через сад, да так тихо, осторожно, сразу видно, недобрые дела у них с попом, если так таиться надо. А Иваньо за ним из открытой двери следит. Прошел этот человек совсем близко от меня, даже дыхание было слышно – тяжело так дышит, сопит. Рассмотрел я его полностью. Роста невысокого, плечи широкие, руки длинные-длинные. Подкрался он к забору, прислушался, потом – раз! – перепрыгнул через забор, и поминай как звали.

Вершило снова вытащил свой платок, но обтирать пот не стал, а только помахал платком в воздухе, как веером.

– Утром пошел я к знакомому своему – Степа такой есть, старшина, в доме напротив живет. Сверхсрочник по-военному называется, десятый год в армии служит. Боевой парень, орден и три медали имеет. Я ему все рассказал, а он мне посоветовал, куда сходить. Правильно, думаю, если вам это не нужно, значит, зря я прошагал, а все равно на совести спокойнее. А может, думаю, пользу государству принесу. Будет тогда так, что хоть и стар Вершило, а все помог армии нашей…

– Правильно, Андрей… По батюшке как вас?

– Иванович. Иваном моего отца звали.

– …Андрей Иванович. Хорошо вы сделали, что пришли сюда. Спасибо. – Всеволодов крепко пожал руку старику. – Разговор наш прошу сохранить в секрете.

– Да разве я не понимаю, – кивнул головой Вершило. – Дело военное, язык за зубами надо держать.

Вершило встал, взял со столика свою шляпу и, поклонившись, вышел.

– Вот, Ростислав Петрович, – сказал Всеволодов, когда за стариком закрылась дверь, – где бы враг ни пытался укрыться, зоркие глаза наших помощников увидят бандита и разоблачат его. В этом залог нашей с вами силы, уверенности и победы. Вот благодаря сообщению Вершило можно гораздо быстрее восстановить след, чем я предполагал.

Всеволодов сделал еще несколько шагов и сел за стол.

– Это не значит, конечно, что мы с вами можем сидеть и ждать сложа руки. Народ помогает нам, учит нас, а сражаемся мы… Как вы думаете, какое место у них может быть назначено