Сердце-вещун - Наталья Сергеевна Короткова

– Где его леший носит?

Огляделась вокруг, подобрала каменюку и давай замок сбивать. Пацаны от удивления рты поразевали.

– Полезайте! – откинув сбитый замок в сторону, скомандовала Пелагея.

Только мальчишки вещи в лодку скидали – смотрят, со стороны деревни по песчаной косе человек бежит. Перевозчик, должно быть. Мужик махал руками и что-то кричал.

Пелагея обернулась на крик. Перевозчик приближался. Стало слышно, как страшно он ругается.

И вот ведь! Роду Пелагея была крестьянского, всю жизнь в деревне – какая уж там, казалось бы, культура? – а слова матерного в семье отродясь не слыхивала. Ни от отца, ни от мужа, ни от кого другого в родне. Да не то чтобы слова поганого! Ни тебе анекдота непристойного, ни шутки какой сальной. Ни-ни!

Мальчишки увидели, как Пелагея побледнела. Лицо ее сделалось каменным, взгляд стеклянным. Никто и никогда в жизни Пелагею так не паскудил. Она схватила вилы наперевес. И пошла в штыковую.

И, видать, до того была страшна она в ту минуту, что мужик сначала остановился как вкопанный, поперхнувшись грязным словом, а потом развернулся и молча припустил в обратную сторону. Пелагея – за ним. Его счастье, что расстояние между ними было неблизкое.

Пелагея, поняв, что не догонит, замахнулась и что было мочи швыранула вилы в сторону обидчика. Пацаны такое только в кино про индейцев видели.

Вилы воткнулись в песок. Пелагея остановилась. Скулы ее ходили ходуном. Глядя на бабку, внуки поняли: догони она его – каюк мужику.

Домой мальчишки вернулись присмиревшие.

– Чего это с вами? – удивился отец. Выслушав, усмехнулся: – Мать может…

Став постарше, пацаны узнают, какой отчаянной была их бабка в молодости. Как в Гражданскую мужа своего умирающего из тифозного барака выкрала. Как волокла его на санках домой в зимнюю стужу без малого тридцать верст. Как с того света вытащила, в травах отпаривая в огромной деревянной лохани.

А в Отечественную, когда младшего сыночка, Енечку ненаглядного, мальчишку семнадцатилетнего, на фронт забрали, – так она в районный центр, на сборный пункт, в буран пешком ходила: повидать его, подкормить дитенка. Да наглядеться досыта. Как чуяла, что не вернется.

…Пелагея зажгла в комнате свет. Задернула занавески. Не торопясь, расправила постель. Подойдя к зеркалу, потянула гребень – волосы тяжело упали на плечи. Она медленно расчесала их. Вдруг замерла. Задумчиво провела ладонью по лицу. Из зеркала на нее смотрела немолодая, но еще крепкая и красивая женщина.

Она подошла к комоду, взяла в руки шкатулку и, сев на кровать, достала пожелтевшее, свернутое треугольником письмо со штампом полевой почты. Бережно разгладила на коленях выцветший листок, исписанный мелким уверенным почерком: «Уважаемая супруга моя Пелагея Петровна и вы, детки мои…»

Пелагея читала, беззвучно шевеля губами. А на листок, оставляя мокрые следы, падали невыплаканные бабьи слезы.

По долинам и по взгорьям

В доме Бочарниковых с утра на удивление тихо и спокойно. Бабка чуть свет со старшими девчонками в лес отправилась, за ягодой. Жена Евдокия – в керосиновую лавку, не скоро вернется. Самую младшенькую сестре Анне подкинула – понянькаться. Той в радость. По дороге еще обязательно к какой-нибудь подружайке своей заглянет. Так что пара часиков у Николая в запасе имелась.

Дождавшись, когда за Евдокией захлопнется калитка, Николай, довольно потирая руки, направился в сенки. Откинув половик, открыл крышку погреба. Спустился.

Умостившись кое-как между бочками с соленьями, аккуратно взял с полки четвертную бутыль зеленого стекла. Бережно отер рукавом. Горлышко было закупорено пробкой из туго свернутой газеты. Он ухватил пробку зубами, потянул – в нос ударил ядреный дух самогона.

– Ух! Мать честна…

Николай вытащил из кармана граненый стопарик. Нацедил. Не спеша пригубил.

– Пойдет.

Вытянув губы, он медленно потянул в себя мутную жидкость. Крякнул. Занюхал рукавом рубахи. По телу разлилось приятное тепло.

Покарабкался наверх, бодро напевая «Марш танкистов»:

Броня крепка, и танки наши быстры,

И наши люди мужества полны.

В строю стоят советские танкисты —

Своей великой Родины сыны.

Николай вышел во двор. Эх! Погодка как на заказ. Хорошо!

По двору, громыхая цепью, гонялся за курами Валет. Следом за ним мотылялась из стороны в сторону будка. А сама будка была привязана к забору – на тот случай, если Валет вздумает навовсе со двора, вместе с будкой, упереться. Куры суматошно кудахтали, заливался лаем Валет, а на заборе восседал петух, свысока наблюдая за всем этим безобразием. Жизнь кипела.

Щурясь от яркого солнышка, Николай хозяйским взглядом оглядел двор. Дом поставили весной, между бревен еще торчала пакля: всё руки не доходили законопатить. Да и когда? За баранкой же целыми днями! Вот только воскресенье и имелось, чтоб хозяйство подлатать да душой отдохнуть.

Николай работал на автобазе, шоферил на своем видавшем виды самосвале. Вывозил на свалку отходы с производства: с мебельной фабрики – деревяшки, с радиозавода – некондицию разную. Ну а ежели чего в хозяйстве могло сгодиться – так то домой вез. Не пропадать же добру.

Машинешка у него старенькая, расхлябанная, дребезжит вся. Ему не раз предлагали поменять ее на новую. Заслуженный шофер все-таки. Да он ни в какую! Прикипел к ней. Пропах насквозь железом да бензином. И машина Николаем пропахла – махрой да дешевым «Шипром». Сроднились, в общем.

– Я ж с ней, с милушкой моей, и Крым и Рым прошел! – отмахивался он, бывало.

Николай продолжил обход. Эх… Ему бы материалу подходящего – он из дома игрушечку сделал бы! У него уже и дранка припасена – для веранды, под штукатурку – по случаю приобрел. У забора – лаги для пола, по-хозяйски прикрытые от дождя рубероидом. Рядом шифер аккуратно сложен.

Под навесом верстачок с инструментом. Тут тебе и рубаночек, и стамески, и напильники, и другое разное добро, что любому рукастому мужику в хозяйстве необходимо. Хочешь – строгай, хочешь – пили. Николай задержался у верстака, любовно перекладывая инструмент.

В целом он остался доволен результатами ревизии. Безмятежно посвистывая, выглянул на улицу. Посмотрел, не видать ли Евдокию. Не видать…

– Так… Выходим на оперативный простор!

Он вновь взял курс на дом. В погребе, откупорив бутыль, махнул еще стопарик. Подхватил из кадки квашеной капустки и привалился спиной к лестнице.

Хорошо-то как! Дом, детишки, жена… Евдокия – она, конечно, немножко заполошная, шумоватая. Да разве ж это беда? У других жены – не приведи господи! А его Евдокия – женщина душевная, с пониманием. Да и сам он… И хозяин не