Сердце-вещун - Наталья Сергеевна Короткова

хуже других, и на работе его ценят. Нет, жизнь все-таки удалась! В войну-то вон какую страсть довелось пережить. Вспомнить страшно! А так-то жить можно.

Николай выбрался из погреба.

Гремя огнем, сверкая блеском стали,

Пойдут машины в яростный поход,

Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин

И первый маршал в бой нас поведет!

Эх! Сейчас бы к свояку сходить, да тот с утра в Морозово собирался: белила ему там какие-то густотертые приспичило покупать. А Николая так и подмывало поделиться с кем-нибудь переполнявшей его радостью бытия. Не с кем!

Он снова выглянул на улицу – не видать ли Евдокию на горизонте? Улица как вымерла. Посмотрел в сторону дома, опять на улицу, почесал затылок.

– Была не была! – Он махнул рукой и решительно пошагал к крыльцу.

После третьего стопарика Николаю совсем захорошело. Вспомнилась служба, дружки его фронтовые. Сколько их в живых-то осталось? А сколько полегло… Николай всю войну прошел механиком-водителем на танке. Горел шесть раз. Как жив остался?

Последний раз его подбили на западном берегу Одера, под Кюстрином. Выскочил из танка – да под самый минометный огонь! И ведь так гвоздят, гады, что головы не поднять. Пока до первой воронки дополз, не раз с жизнью простился. А воронка – одно название. Как ни мостился, целиком не помещается. Он уж и так и сяк. Или голова, или зад. Выбирай, как тебе больше нравится. Николай рассудил, что голова, как ни крути, дороже. Лежит, мордой в землю уткнулся, а зад наружу торчит. Ну и… аккурат в самое незащищенное место и прилетело. Вот с таким, можно сказать, срамотным ранением в медсанбат угодил. Сказать кому – неловко.

Впрочем, войну он старался не вспоминать. Заведут, бывало, мужики в компании разговор – Николай все больше отмалчивается. Такая она паскуда, война эта. И подумать тошно. Он не раз замечал: кто честно воевал да всю страсть-то эту видел – тот лишний раз и не поминает ее, проклятую. Не бередит душу. А которые и пороха-то нюхнуть толком не успели – те завсегда герои, те шибче других кулаками в грудь себя бьют.

– Да…

Николай было загрустил, но тут вспомнился ему госпиталь, где он лежал после своего негероического ранения. И медсестра Тонечка.

– Хех! Етишкин дух! – смущенно хохотнул Николай.

И так тепло, так благостно на душе у него стало.

Бьется в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза.

И поет мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза…

Вот непутевый! Калитка расхлобучена, дверь в дом настежь. Евдокия поднялась на крыльцо и остановилась, услыхав в сенях какие-то завывания. Это еще что такое?

Переступив порог, она увидела откинутую крышку погреба, откуда доносилось задористое, с присвистом:

По долинам и по взгорьям

Шла дивизия вперед,

Чтобы с бою взять Приморье —

Белой армии оплот…

Из погреба Николая тащили втроем: свояк Алексей, благо он к тому времени из Морозова приехал, сосед его Василь Иваныч да брат Евдокии, Митрий, – тот как раз в гости заглянул.

– Вы посмотрите, кака подлюка! Да чтоб ты пропал, морда звериная! – голосила Евдокия.

Мужики, заходясь от смеха, кое-как волокли Николая.

– Ну всё… Попьешь ты у меня еще после баньки беленькой, попьешь. Орясина!

Николай же к тому моменту достиг такой степени блаженства, что настроение ему проклятья Евдокии никоим образом испортить не могли. И песню свою он допел!

Райкина свадьба

Свадьба гудела – шумная, веселая, многоголосая! Завальниковы выдавали замуж младшую – Раису. Гуляли третий день. Родня-то немаленькая – под сотню набралось! У одной только невесты братьев да сестер десять душ. Да семьи у каждого. У Евдокии вон пятеро девок. Это Райка припозднилась.

Хотя… как припозднилась? Замуж второй раз выходила, с первым-то не заладилось. Ну да чего вспоминать? Взгляд у Раисы озорной, ямочки на щеках, и вся она такая ладная да живая. Огонь, а не девка! Так и светится, глаз с мужа молодого не сводит. Да и есть на что посмотреть: Юрка парень статный, осанистый. Стеснительный только больно, не чета жене.

А свадьба, как говорится, пела и плясала! Женщины – нарядные, цветастые, шумные. Мужики – те сдержанные, степенные, хоть и лет им всем чуть за тридцать. Фронтовики. А бабенки, оно и понятно, натерпелись за войну, намыкались. Война – она ведь на самые на молодые годочки пришлась, когда только бы гулять да веселиться, петь да плясать. А тут… какие уж праздники? Какие наряды? Пахали не разгибаясь да голодовали. Да мужиков своих ждали. Не все и дождались… Вот и наверстывали теперь, торопились за всю свою молодость покалеченную отгулять да отплясать.

Анна примостилась у веранды под яблоней. Притомилась. Тяжко ей с животом-то. Рожать скоро. Рядом сестры, Валя с Машей да брат Митрий затянули что-то протяжное.

А Евдокия-то… Глянь-ка! Посреди двора, на сколоченном для танцев деревянном помосте, задористо отбивает дробушки. Рядом, бок о бок с ней, Алексей с гармошкой увивается:

Вот Евдокия, во дает!

Она и пляшет и поет!

Она любого перепьет,

Коль выйдет спор!

А муж Евдокии Николай на лавке сидит, спиной к дереву привалился. Тяже-о-олый! Да и остальные мужики хорошие уже.

– А пойдемте на речку! – вскинулась Раиса, глядя, как молодой супруг голову к столу клонит.

– На речку! На речку! Ура! – Ребятня, что расположилась по заборам да яблоням, с визгом посыпалась вниз.

Женщины, накинув на плечи платочки (дело-то к вечеру), с кулечками семечек в руках, на ходу сплевывая шелуху, вышли за ворота и не спеша потянулись к реке. Николай с Алексеем и Сергеич, Валюшкин муж, ушли вперед.

На речке хорошо, свежо. Мужики разделись. Николай, смущенно поправляя черные сатиновые трусы и одергивая майку, окунул ногу в воду.

– Ух ты! Ёшкино коромысло!

Отошел подальше. Сделал пару энергичных рывков руками. Разбежался и бултыхнулся с головой.

Мужики на берегу, не торопясь, покуривали, глядя на воду. Время шло. Николай не показывался. Все напряглись.

– Ой, бо-о-ожечки! – заголосили бабы. – Алексей! Че стоите-то? Потонул ведь! Потонул!..

Алексей откинул недокуренную папиросу. Разуваясь на ходу, с разбега сиганул в воду. На берегу затихли, напряженно вглядываясь в речную рябь.

И тут наконец из воды показалась голова Николая:

– Ух! Мать честная… Хорошо!

По берегу пронесся вздох облегчения.

– Живой! Живой! – загомонили бабы. – Напугал, черт проклятущий!

Николай