Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

– Ты под какие молотки нас подвел, сука? – спросил младший Шаман.

Брат скинул его руку с плеча (получилось не без усилия) и хмыкнул.

– Молотки, блять. Дохера б ты понимал, васюня. Пошли, покажу чего.

Они вошли в дом, не обращая внимания на пляшущую овчарку. Саша даже не удивился, что кухонных запахов не ощущается: мать сидела у телевизора, вцепившись руками в колени. Заряжал от болезней на этот раз какой-то другой фокусник – чернявый, с челочкой и цыганскими глазами.

Леха пропустил брата в свою комнату, выпихнул Берту наружу и сделал широкий театральный жест.

Младший Шаманов увидел: бычки, пивные банки, срач. Обрывки исчерканных бумажек. Несколько стопок официального вида документов, истыканных синими печатями. Разложенные ровными пачками на столе деньги… А, нет, не деньги: разноцветные бумажки, похожие на игрушечные купюры из настольной игры «Менеджер».

Он подошел поближе, распушил одну из пачек: портрет какого-то очкастого кучерявого додика, зеленоватые вензеля, надпись «100 билетов».

«Каких еще билетов?.. Что за херня?!»

Перевернул: три буквы уходили в зеленоватую даль. «МММ».

Не успел ничего спросить: брат вырвал из руки пачку странных бумажек, выровнял ее и аккуратно положил на стол к остальным.

– Не трогай, еб твою. Это дороже денег сейчас.

Саша вопросительно хлопнул глазами.

– Короче, весь пацанский движ – это хуйня для малолеток, – продолжал Леха. – Там варика два: или в землю, или под мусоров, – и хуй знает, что хуже по итогу. В коммерсы я бы не пошел по-любому, там вот это крути-верти, суеты много, а по сути – как с говна сметану собирать. Вот акции сейчас – это самая нормальная тема! На них люди поднимаются так, что ебанешься. Вчера никто и звали никак – а сегодня фирмами владеешь, там, заводами, пароходами…

Брата несло. Этот монолог он явно крутил в голове часами, если не днями, и давно ждал на него свободных ушей.

Саша услышал свой ровный голос:

– Ты зачем мать попрошайничать отправил?

Леха продолжал стелить:

– …Там по мелочи надо поначалу подсобраться, вложить ресурсы, понял. Оно ж в бизнесе всегда так: по первой бабло вносишь, а потом с него дивиденды собираешь. Многим, понял, такое сложно, они и объебываются: очко жим-жим, на нервяках, ки'даются вынимать инвестиции, а там – хуй. Тут вдолгую надо думать, просчитывать варики, как в шахматах!

«В которые Леха никогда не играл», – подумалось Саше.

– Я ж еще, понял, все яйца в одну корзину не складываю, как лохи делают. У меня все доли распределены: часть в одной теме, часть в другой…

Саша увидел, что бумажки в стопках были действительно разными. «Русский дом Селенга», «Менако», «Властилина», еще какие-то кривые, как в последний момент придуманные слова.

– Часть вообще в ваучерах держу, но это НЗ, если что-то где-то проебется. Штук десять, понял, еле-еле накружил: их сейчас хуй найдешь, серьезные люди – пачками скупают. Москвичи любое бабло предлагают! Есть варик еще ваучеров пять-семь взять – тогда вообще всю жизнь в полном шоколаде будем, еще внукам хватит. Но тут нам, братан, надо будет поднапрячься с тобой.

Саша не отследил момент, когда оказался втянутым в приватизационные схемы.

Снова услышал себя:

– Не трогай мать.

– Заебал, – прошипел Леха. – Не буду.

Еще несколько месяцев назад он бы сказал: «А то что?!». (Правильного ответа на этот вопрос не существовало.)

Сейчас – легко согласился.

Подозрительно легко. Детсадовское «не буду» повисло в воздухе.

С полминуты стояли молча, смотрели друг другу в глаза.

Саша в очередной раз ощутил себя шариком, из которого уходит воздух.

Леха, наоборот, как будто снова раздулся до своих размеров времен регулярной качалки. Покрутил башкой, втянул носом воздух.

– Блять, жрать пиздец хочется, а мать там херню свою смотрит. Слышь, малой, ты это…

Леха вынул из кармана треников мятый комок некрупных купюр и сунул его в ладонь брату.

– На ЦГБ, понял, сгоняй резко, – продолжал Леха. – Курицу-гриль там возьми, морковку корейскую, салат-малат, чисто нам нормально заточить сегодня, по-семейному. Себе, не знаю, херши-колу, а мне «Туборга» зацепи банок пять, там на углу продают, где игровые автоматы.

– Тут не хватит, – неожиданно сказал Саша.

Леха чуть залип, потом пнул гору бумажек на полу, выудил оттуда мятый грязный конверт и выцепил из него несколько купюр.

Младший Шаманов сразу этот конверт узнал. Из-за его содержимого он неделями уродовался на «Смычке», понукаемый кузьмичами.

Пришла отстраненная, словно чужая мысль: «А куда он пенал дел?..».

– Давай, малой, пиздуй, – Леха уже потерял к брату интерес. – Сдачу можешь себе оставить.

42

Следующим невозможную дверь увидел лифтер Семен Матвеевич Горяшко.

Пятиэтажка напротив Дома быта на Буденновском проспекте была старой, довоенной еще постройки. В Москве такие называли «сталинскими»: высокие потолки, большие квартиры, огромные лестничные пролеты; имелся даже мусоропровод! Потолки, правда, были покрыты потеками из-за вечно текущих труб, квартиры – нарезаны на коммуналки, лестничные пролеты – засраны, а мусоропровод – наглухо заварен. Лифт в доме поставили в начале семидесятых: тесная клетка между лестницами, вручную открывающиеся деревянные двери, выжженные кнопки. По-хорошему, всю конструкцию нужно было бы давно заменить, но мнения лифтера Горяшко по этому поводу никто не спрашивал: иди, Матвеич, и чини, а то пенсионеры уже пишут коллективные письма в Государственную Думу.

– Писатели, блять, хуевы, – бурчал лифтер Горяшко, одышливо поднимаясь по лестнице. – Ломают всё, мрази, а как что – так к Матвеичу бегут.

Кое-как, с перекуром и матюками, добрался до чердака, откуда был доступ к мотору лифта. Прочихался от пылюки, обругал жильцов свиньями еба́ными, отпер висячий замок на металлической двери, ведущей к верху шахты. Матвеич почти наверняка знал, что́ случилось: мотор у лебедки крякнул от скачков напряжения, которые на районе случались почти ежедневно. Подмандить-то его, конечно, будет можно, но через неделю-другую точно заново наебнется, и уже с концами. Нужно писать заявку на замену, но эти гондоны из ЖЭКа даже не почешутся – у них там, блядей, пора отпусков начинается. А значит, ему, Матвеичу, скоро снова пиздовать по обоссанным лестницам на чердак, чтобы…

– Это что, блять, такое еще? – сказал вслух.

Каморка выглядела как обычно: мотки старого грязного кабеля, надпись на стене «Вереникин пидорас», им же, Матвеичем, оставленная консервная банка, наполовину заполненная сигаретными бычками. На месте был и запертый отдельным замком прямоугольный люк, за которым скрывались лифтовые внутренности.

Зато в стене, за которой, по идее, должна была быть улица, появилась дверь. С круглой ручкой и табличкой «Не входить».

Из-под двери пробивался теплый свет – хотя снаружи, вообще-то, было хмуро, и дело шло