Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

– Так, это что еще такое?! Ты чего средь бела дня разлегся?

Это было обращено уже к нему, Пуху.

– Да наркоманы они сейчас все! Нанюхаются клея – и лежат целыми днями, – донеслось из коридора.

Аркаша злобно вскочил, позабыв убедительно проснуться.

На пол грохнулась «Бхагавад-гита как она есть», зачем-то купленная отцом в позапрошлом году на книжном рынке.

Пух и Натан Борисович молча уставились сначала на книгу, потом друг на друга.

В воздухе повисли невысказанное вранье первого и едкие подколки второго.

Старший Худородов отвел глаза первым.

– Иди там, не знаю, погуляй на свежем воздухе, у меня коллоквиум.

Слово это – выглянуло из прошлого, из другого круга отцовского общения, из другой жизни.

– И прибери тут свинарник-то, – уже вполне современными словами продолжил Натан Борисович. – Ни на минуту нельзя одного оставить! И засранцам своим скажи, что, во-первых, здороваться со старшими надо, а во-вторых, чтобы ноги их больше здесь не было. Ты понял меня?

Не дожидаясь ответа, старший Худородов рывком, как белогвардейцы в фильмах, кивнул (типа, «честь имею!») и пошел на кухню к гостям.

В любых других обстоятельствах Аркаша бы или смертельно обиделся, или прыснул бы от дурацкого кивка, или и то, и другое вместе.

Сейчас он вдруг понял, что по-настоящему напуган: до потных ладоней и колотящегося сердца. Удивился даже сам: что такого-то? Ну, ломился в дверь какой-то придурок, но кругом взрослые, на дворе белый день, да и сам Пух с прошлой осени уже мало чего боялся…

Додумать эту мысль он не успел: с кухни донесся взрыв многоголосого мужского хохота, характерно зазвенели стаканы и понесло противным сигаретным дымом – это у них-то, у Худородовых, на кухне!

– Первое заседание центрального комитета Новой Революционной Партии объявляется открытым! – донесся сквозь галдеж торжественный голос отца.

– Да что ж за пиздец-то такой, – прошипел Аркаша и злобно пнул так и валявшуюся на полу «Бхагавад-гиту».

45

Ротарь крутился, как уж на сковородке.

Дел было еще больше, чем обычно; денег, вроде, тоже; но со всех сторон валились мелкие противные несросты́. По контракту с обладминистрацией начали поступать какие-то мутные дополнительные запросы, а Ашот Суренович отбыл в очередную длительную командировку. Уже установленные у клиентов окна давали трещины, вылетали из рам, переставали закрываться… Косяки были всегда, от них никуда не денешься, но в таком количестве одновременно… Ротарь кружил по городу и области, от души извинялся, чинил или менял всё за свой счет, накрывал бесконечные поляны в счет будущих заказов, заебывался так, что пару раз спал прямо в машине: сил не было рулить домой ночевать.

Иногда, когда дела случались на Северном, думал: насколько было бы всё проще с Сухомлиным! Он, Ротарь, со всей клиентской движухой запустил производство – оттого и начали там гнать некондицию. Инженер бы там сейчас всех построил, внедрил свои изобретения, дал бы спокойно развиваться бизнесу, чтобы не как сейчас: шаг вперед, блять, и три назад. Может, реально, заехать?.. Сказать: мол, сгоряча ляпнул, извиняй, Сергей Валентиныч, давай уже дела делать.

Вспоминал про Лясю. До боли в висках стискивал зубы.

Нет, не за что ему извиняться. Не сошелся свет клином на Сухомлине этом. Хер с ним.

Тем временем Ляся оставалась Лясей. Часами сидела в углу своей кроватки, безмятежно глядя перед собой. Лепетала что-то при виде него, Ротаря… Он был, возможно, чрезмерно мнительным, – но казалось, что слова становятся всё менее различимыми.

Как будто дочь забывает даже то немногое, что умела.

Вестей от мирового светила педиатрии не было. В районной поликлинике указаний от доктора Анатолия Вениаминовича не получали, а без этого записывать ребенка на процедуру не хотели. Люба ходила по больницам, пыталась записать дочь на МРТ просто так, без обещанного звонка, – но нет: даже там, где у Ротаря были пря́ги по оконным делам или другим знакомствам, разводили руками. Вы что, милая? На весь миллионный город – три аппарата, туда очередь, как на квартиру. Нет, никак нельзя. И за деньги нельзя – за деньги еще длиннее очередь. Не знаем, в Москву езжайте, там просите. Или Чубайсу письмо пишите, ха-ха-ха. Следующий!..

Кажется, мировое светило забыло об их несчастье.

Ротарь несколько раз порывался набрать ереванский номер, но на третьей-четвертой цифре клал трубку обратно на аппарат.

На самом деле, он очень боялся. Что никто не подойдет. Что скажут: нет такого, не звоните сюда больше. Что Анатолий Вениаминович не вспомнит его имени. Что заставит класть Лясю в стационар; в дурку, по сути говоря. Что надежда, и так начавшая уже меркнуть, погаснет окончательно.

– Где тебя носит?! – закричала с порога Люба.

Ротарь, проведший весь день в мутных терках с прорабами в обладминистрации, даже не нашелся, что ответить.

– В офис звоню целый день, так ты не берешь! В цеху сказали – неделю не видели! За что мне издевательство такое! Купи уже, я не знаю, сотовый, или потрудись хотя бы…

– Люба, отвали от меня, – перебил Ротарь, и в последний момент добавил: – Пожалуйста.

– Я так больше не могу!.. Я с ума сойду! Почему я не могу тебя найти?! А если что-то случится?!

– Не случилось же?! – заорал Ротарь.

Ляся за стеной зарыдала: громко, сразу, без предварительных вспхлипываний и бормотания.

Ротарь устыдился того, что сейчас ему было – наплевать. Он открыл уже рот, чтобы прореветь непростительные и непоправимые вещи, – но Люба спокойно сказала:

– Случилось.

Ротарь замер. Дыхание перехватило, в груди кольнуло. Не смог ничего сказать, спросить. Мысленно проклял себя.

– Из ЦГБ звонили, в следующий вторник в восемь утра есть запись на МРТ для Ляси. Сказали, по личной просьбе Анатолия Вениаминовича.

У Ротаря подкосились ноги – и он упал бы, если бы не схватился за угол кухонного стола.

Люба пошла в детскую. У двери не удержалась, обернулась:

– Орать не смей на меня. И сотовый купи.

Ляся захлебывалась истерическим плачем.

46

Следующие несколько дней выдались занятыми: Гурвинек мотался по городу, покупал пейджеры (по одному в разных конторах на разных концах Ростова), приценивался к УАЗикам на авторынке у «Шайбы» и подолгу ел бургеры «Московские» на отрезке Ворошиловского у ЦГБ. На это дело его тоже наладил Солдат: срисовать окрестности, пути отхода, пробить, так сказать, оперативную обстановку. Гурвинек не прятался, наоборот: с готовностью пиздел с каждым встречным и поперечным, стрелял сигареты у скучающих жирных мусоров, по мелочи поигрывал на «одноруких бандитах» в забегаловке на углу и часто отскакивал к магазину «Кооператор Дона» поссать и позвонить по телефону-автомату.

– Девушка,