Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

Стучать ментам, конечно, по всем пацанским понятиям было западло, но если удастся спасти Олю («и себя самого», – добавил внутренний голос), то, наверное, можно. Всего один раз ведь! А потом – больше никогда, ни при каких обстоятельствах!

Покрутил в голове мстительную фантазию: как менты и бандиты в кожана́х вламываются в подвал, винтят тамошних обитателей и наказывают их примерно так, как Сталлоне – своих оппонентов в «Кобре».

Злобно вздохнул сквозь зубы: знал, что не вломятся и не накажут. Не бывает в жизни никакого Сталлоне – только беспомощный и косноязычный подполковник Эммануил. А проблемы по итогу образуются только у него самого – в лучшем случае, потащат в мусарню давать показания, а в худшем…

– Я не понял сейчас, – сказал усатый. – Меня слышно плохо?

С новой силой возненавидевший себя Витя быстрым шагом двинул к своему подъезду.

Отца, к счастью, не было дома: его присутствие душило и выматывало Крюгера еще сильнее, чем напряги с Акулой и ситуация с Олей.

Витя бесцельно походил по квартире – не разуваясь, прямо в уличных ботинках.

Вынул из холодильника творожный сырок, откусил сразу половину, выплюнул на пол обрывок обертки. Злобно жевал наполнившую рот сладкую, жирную массу.

Пошел в гостиную, потянулся за видеокассетой с «Большим переполохом в Маленьком Китае», вытащил ее из коробки – и увидел наклейку с быстрой надписью от руки: «Для взрослых. „Екатерина“. „Эммануэль 8“». С отвращением швырнул очевидную порнуху на пол; начал, давясь остатками сырка, открывать коробки с другими кассетами. Там всё было перепутано, перезаписано, неправильно перемотано. Перекрученная порванная пленка кишками свисала из внутренностей кассеты с «Полицейским из Беверли Хиллз 1 и 2».

Витя рванул на кухню. Снова сунулся в холодильник, увидел так и не открытую бутылку отцовского «Absolut». Решил: выпьет ее сейчас всю, прямо с горла́. Чтобы потерять сознание, вырубиться и, в идеале, сдохнуть. Алкоголя он не пил с той самой банки пива на Гребном канале в прошлом году, – казалось, это было не несколько месяцев назад, а в позапрошлой жизни. Водку Витя никогда не пробовал, но видел, во что она уже один раз превратила отца (и собирается превратить во второй раз).

Он был готов к превращению во что угодно – лишь бы не оставаться сегодняшним собой.

Схватил бутылку, рывком открутил крышку, поднес к губам; от резкого спиртового запаха к горлу подкатил комок сырка. Витя зажмурился, подавил спазм, сделал глоток – и содрогнулся от омерзения. Пошатнулся, схватился за открытую дверь холодильника.

Снова поднял бутылку.

В дверь позвонили – одним робким звонком.

Крюгер замер. Отец бы отпер замки своим ключом. Акула со своими подземными жителями просто, наверное, вломился бы, или, может, подобрал отмычку. Соседям можно не открывать – никого нет дома. Маньяку, если это он, – тоже. А если это эти, со двора? Милиция или бандосы? Он же им сам сказал, в какой квартире живет!..

Блять!

Крюгер, давясь жаркой водочной отрыжкой, сунул бутылку обратно в холодильник – и, стараясь не шуметь, двинул в прихожую.

Снова позвонили – уже дважды, чуть более требовательно, «дзз-дзз».

Витя хотел было аккуратно выглянуть в глазок – но вспомнил, что еще пять минут назад хотел умереть или как минимум нахуяриться до беспамятства, и устыдился своей осторожности.

Решительно дернул ключ на два оборота влево, распахнул дверь, готовый ко всему: удару в лицо, стволу пистолета, ножу под рёбра, тряпке с хлороформом (такие использовали убийцы в триллерах, которые Крюгер смотрел на теперь уже испорченных отцом видеокассетах), да хоть к Джейсону из «Пятницы, 13» – в хоккейной маске и с мачете.

Выпучил глаза и замер.

На пороге стояла мама.

Без мачете, но заметно располневшая, с ярко нарумяненными щеками, с двумя огромными клетчатыми сумками.

Глядя себе под ноги, мама едва слышно сказала:

– Витюша, здравствуй. А папа дома?..

51

Любу раздирала такая чистая, ослепительная злость на Ротаря с его бесконечными мутками, на свою жизнь и (хоть и не хотелось самой себе в этом признаваться) на воющую Лясю, что путь на ЦГБ ей почти не запомнился.

Таксист, которому она и без напоминаний мужа заплатила бы в два конца, высадил их аж на углу Филимоновской и Семашко – дальше дорогу перегородил какой-то чучмек в спортивном костюме, возившийся с закипевшим УАЗиком. Объехать его не было никакой возможности; таксист орал (стараясь, надо отдать ему должное, не материться при ребенке), чучмек молча разводил руками и показывал на открытый капот, – то ли немой, то ли по-русски не говорил. Пока разворачивались бы, пока кружили по окрестным переулкам, – опоздали бы уже точно, поэтому Люба выдернула упирающуюся дочь с заднего сиденья и пошла в сторону нужной улицы Варфоломеева дворами.

– Уююю! Сеуюююююю! Исеуюю! – Ляся то орала в голос, то тихонько подвывала, но не умолкала ни на мгновение.

Время подходило к восьми; Люба психовала, хотела сама уже сесть на землю и завыть – но держалась, продиралась через эти проклятые дворы, вокруг выросшего из ниоткуда коммерческого магазина со странным названием «Ерменджи», вдоль железных прутьев забора ЦГБ, через какие-то заросшие поляны уже на территории учреждения.

Без нескольких минут восемь заметалась, запаниковала: пространство больницы словно запутывало ее, не давало найти нужный корпус. Заозиралась вопросительно по сторонам; как назло, в пределах видимости не было ни одного врача. Только древняя бабка на костылях («явно еще и глухая, пока объяснишь, пока что…») и придурковатого вида детина с клочком волос на макушке.

Ляся выла.

Детина обернулся на звук и широко заулыбался – как какой-то мультяшный персонаж, имя которого Люба никак не могла вспомнить.

– А кто хнычет, того милиция в тюрьму посадит! – сказал встречный и засмеялся своей нехитрой шутке. – А ну-ка, не плакать! Нам милиции не надо!

– Ияуюю, иеееяяуууююююю! – еще громче закричала Ляся.

«Дебил, заткнулся бы», – подумала Люба, и уже без всякой надежды спросила:

– Не знаете, где отделение физиотерапии? Ну, где МРТ делают?..

– Да вот же оно, прям почти на пороге стоите! – замахал своими длиннющими руками детина. – С отой стороны обойдите, там вход будет.

И действительно: здание как-то сфокусировалось, вплыло в Любино поле зрения. Кажется, они бегали вокруг корпуса физиотерапии уже минут десять.

Сил не было ни ругать себя за, как выражался Ротарь, «топографический кретинизм», ни благодарить этого мультяшного дылду.

Люба схватила вопящую и упирающуюся дочь и бросилась огибать здание – как назло, длинное и обсаженное огромными вислыми ивами.

Чудом успели!

Люба поверила, что с этого момента черная полоса заканчивается: у входа в корпус стоял