Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

Тут вариант уже был только один.

Остановились.

Якут вопросительно посмотрел на гаишника через опущенное стекло. Тот наклонился, оперся на дверь, оглядывая салон.

– День добрый, уважаемые, старший лейте…

«Пффф», – фыркнул глушитель.

Милиционер продолжал представляться, когда в его лбу появилось аккуратное круглое отверстие.

«Пффф».

«Пффф».

Вторая пуля попала в щеку. Третья – в горло.

Якут быстро открыл водительскую дверь, подхватил оседающее тело под руки, отволок в кусты.

Солдат, спрятав руку с пистолетом под мышку, обошел припаркованную машину, быстро глянул по сторонам (трасса, к счастью, была пустая) и приблизился к мотоциклу. Подождал несколько секунд.

– Блять, это что за… – начал было второй гаишник, выходя из кустов с расстегнутой ширинкой.

«Пффф».

«Пффф».

«Пффф».

Две пули в грудь, третья – в голову.

Такой у Солдата талант был: стрелял, как олимпийский чемпион. Даже не целился особо никогда: его пули как будто сами находили свое место в мишенях.

И особенно в людях.

Времени на то, чтобы как следует замести следы, уже не было. Собрали гильзы, оставили трупы в кустах, с мотоциклом возиться не стали.

Двинули дальше; никто, к счастью, мимо так и не проехал.

С полчаса молчали.

– Сука, – прошипел наконец Джинн где-то после Тихорецка. – Не успеем дотемна теперь.

– Мне выйти надо, – вдруг сказал Якут. – Я остановлюсь сейчас.

– Блять, да что ж такое, – взорвался Гурвинек. – Нахуя тебе? Потерпеть не можешь?! В банку вон поссы. Там мусора не остыли еще, дальше двигать надо!

Они специально рассчитывали так, чтобы проехать эти шестьсот километров без лишних остановок: несколько канистр с бензином в багажнике, вода, консервы, сухпайки. И, конечно, пустые банки для поссать: каждому своя, индивидуальная. Про похищенную девочку решили – пусть под себя ходит, так для всех (кроме, конечно, ее самой) безопаснее и быстрее.

– Мне выйти надо, – повторил Якут.

УАЗик съехал на обочину, остановился.

Якут открыл дверь, вышел. Остановился, подняв голову к палящему солнцу. Прикрыл глаза.

– Пусть подышит, – тихо сказал Солдат. – Пять минут туда-сюда роли не играют. Не трогайте его. Это лучше, чем…

Продолжать было не нужно. Все присутствующие, кроме бесчувственной Ляси, знали: подышать бывает действительно лучше, чем сломаться посреди дела. На этой грани находились когда-то все они. За этой гранью – многие из тех, кого они в свое время похоронили. Не оставили гнить в кустах и не выбросили по частям на разных свалках, а именно что с почестями похоронили.

Якут, словно что-то решив, открыл глаза, обошел УАЗик и шагнул к трассе.

До того, как Солдат успел рвануть дверную ручку, Якут сделал шаг вперед.

Многотонная фура, везшая из Москвы в Пятигорск листовой алюминий, смела его с громким влажным хлопком. Загудела, завизжала тормозами, мотая остатки тела на колёса. Дернулась, пошла юзом, ткнулась покореженным бампером в придорожный отбойник. Остановилась, перегородив трассу и оставив за собой след из дорожной грязи, крови, кусков плоти и обрывков спортивного костюма.

55

Пуху пришлось в очередной раз привыкать к новой жизни – и горько сожалеть о той, которую он совсем недавно считал невыносимой. Заседания Новой Революционной Партии теперь проходили у них на кухне почти каждый день: сбивчивые речи, матюки, сигаретная вонь, кислый пивной запах.

– Стабильность, стабильность, стабильность и еще раз стабильность! – доносилось с кухни.

– Но сначала – санация ельцинских кровопийцев!.. Или как там, Борисыч, кровопиец?

– Не следует скатываться в такие примитивные оскорбления. Пиши: «ненасытных пиявок, присосавшихся к телу многострадальной России».

– Вот что значит – ученый! Охуеть не встать! Голова-а-а!

– Про Ельцина, про Ельцина вверни!

– И про жидов!

– Армен, прекрати, мы же серьезные люди, а не баркашовцы какие-нибудь. Нам нужна великая Россия!

– Стабильная, я подчеркиваю, стабильная, стабильная и еще раз стабильная Россия! А уже потом – великая!

– Величие невозможно без стабильности, а стабильность недостижима без санаций!

Всё это продолжалось по кругу с незначительными изменениями в эпитетах и обзывательствах; когда дело доходило до санационных списков (к концу вечера незаметно превращавшихся в расстрельные), революционеры начинали сраться между собой – и откладывали окончательное решение вопроса до следующего собрания.

Поначалу Пух со злорадным нетерпением ждал возвращения мамы с работы: уж она-то, казалось, положит конец всему этому бесконечному реввоенсовету и отругает отца за свинарник, в который неизменно превращались после заседаний кухня и уборная. Но нет: мама обреченно вздыхала, ни с кем не здоровалась, молча проходила в родительскую спальню – и сидела там допоздна со своими финансовыми документами.

Несколько раз Аркаша слышал, как они с отцом ругаются по ночам за стеной: вопреки давно сложившемуся сценарию, Натан Борисович шепотом орал, а мама издавала безразличные реплики, большинство из которых звучали как «Натан, пожалуйста, заткнись и дай мне поспать».

Так выяснилась и причина, по которой мама пару недель назад не дала Натану Борисовичу денег на осуществление революционной деятельности.

– Потому что ты мудак, Натан, – донеслись одной ночью из-за стены немыслимые для Софьи Николаевны слова.

Майские праздники, то есть, выдались для Пуха рекордно мучительными.

Несмотря на уже совершенно летнюю погоду, на улицу ему не хотелось.

(На самом деле, конечно, очень хотелось.)

Просто Аркаша не хотел признаваться себе, что боится встретить того странного и явно ненормального пацана, что недавно ломился в их квартиру. Казалось бы, после всех прошлогодних приключений какой-то случайный психбольной не должен был его пугать, но… Пух не знал, что «но». Чувствовал где-то глубоко внутри: лучше уж слушать доносящуюся из кухни хренотень про стабильность и санации, чем еще раз увидеть то, что он увидел через дверной глазок.

Даже «сникерсов» больше не хотелось.

(То есть, конечно, очень хотелось, но было страшновато идти за ними на ЦГБ.)

Изгнанный из кухни в гостиную, Аркаша стал проводить почти всё свое время с дневником.

«Когда перед тобой стоит цель совершить революцию, – делился он наблюдениями с потомками, – надо брать и делать, а не тратить время на ненужную болтовню! Нельзя поступать так, как папа…»

Он подумал, зачеркнул слово «папа», потом еще немного подумал – и жирно замалевал его в несколько слоев. Исправил на «один родственник». Продолжил: «…и целыми днями пить пиво и водку на кухне. И курить нельзя! Все, кто вошел в историю, были решительными и бесстрашными!».

Последнее предложение Аркаше так понравилось, что он два раза аккуратно его подчеркнул. Хотел было развить мысль, – но остановил ручку на полпути к странице.

Решительными, значит. И бесстрашными.

Захлопнул тетрадь, решительно запихнул ее в ящик со школьными принадлежностями и