Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

Не врали, причем, – правда не понимали, о чем речь.

Хасим всегда знал, когда ему врут.

Думал: хер с ней, с дверью, мерещится уже. Тем более, что и дела появились: съездить в Андижан, поработать по профилю. Но даже когда Хасим в махалле Сувъюлдуз отпиливал ножовкой руку какому-то провинившемуся человечку (в детали провинностей он никогда не вникал – так оно было для всех лучше, а для него прибыльнее), невозможная дверь – не отпускала. Думал о ней, тянулся даже мысленно. Не по-злому, а как-то интересно было: что там, за ней?

Вернулся из командировки – и первым делом пошел на Хакикат.

Была глубокая ночь, часа три; даже тандырщики на базаре еще не начали раскочегариваться.

К двери – чуть ли не подбежал (насколько это было возможно с его габаритами). Еле дышал, взмок, сердце не по-хорошему гулко колотилось.

Дернул круглую ручку на себя.

Увидел: по той же улице Хакикат, на которой он сейчас стоял, бежит маленький Хасимка. Катит перед собой колесо, подгоняет и придерживает его палочкой. Смеется, щеки красные, отдувается. Рядом – собачка: беспородная, черно-белая, с хвостом-бубликом и на трех ногах. Акяшка ее звали; такая почему-то кличка прилепилась на махалле. За дверью – раннее утро, но базар уже шумит, перекрикивается, пахнет тысячей запахов одновременно.

Хасим долго смотрел в проем двери – на счастливого, беззаботного, легкого (но уже пухловатого) себя тридцати–(или сколько там уже?) – летней давности.

День, который показывала ему невозможная дверь, он помнил очень хорошо: тем вечером он впервые убил человека. Соседа. За то, что тот Акяшке хребет сломал – просто так, для смеха, по пьяни… Хасимка до ночи проплакал, а потом перелез через забор – и вспорол спящему соседу пузо кухонным ножом.

Удивился тогда еще, что так легко получилось. Ничего не почувствовал; как колбасу порезал.

Так и не поймали его: кто ж на мало́го подумает, тут хладнокровный убийца орудует, сразу видно! Да и без Акяшки, по правде говоря, соседу было за что в землю пораньше лечь. Даже в милицию никто тогда не побежал: махалля сама свои вопросы решает.

Сегодняшний, взрослый Хасим – хмыкнул.

Недоверчиво прищурился.

Громко, раздельно сказал двери:

– Нахуй ты пошло.

Харкнул внутрь густым плевком.

Развернулся и пошел домой – устал с дороги, глаза закрывались.

Никакой невозможной двери на следующий день у хаммама «Бозори Корд» уже не было.

А о происшествии этом Хасим быстро забыл: мало ли, какая хуйня с недосыпа привидится.

60

«Мало ли, какая хуйня по такой жаре привидится», – подумал Гурвинек, оглянувшись на заднее сиденье.

Девочка лежала ровно на том же месте, где ее несколько минут назад оставил Джинн. Ничего она, конечно же, не говорила, никакой кошмарной улыбкой – не улыбалась; так и валялась там, между сиденьями, крошечная, избитая.

Он выковырнул из бардачка аптечку, сгрыз сразу несколько таблеток обезболивающего, выполз из машины.

Солдат сидел на поваленном дереве, опять как бы в полудреме, – думал, крутил тактические расклады и планы дальнейших действий.

Джинн ковырялся с кульками, вынимал консервы, хлеб, пучок вялого зеленого лука, даже спичечный коробок с солью, – пожрать он любил, и в любых обстоятельствах был на это дело нацелен.

Гурвинек сморщился от так и не желающей отступать головной боли, отошел в тень: дело шло к вечеру, но майское солнце всё еще не на шутку пекло жбан. Постоял, стараясь не двигаться. Наконец, встряхнулся: надо уже доделать эту стремную делюгу, добраться до Нальчика – и разбежаться. Всего-то несколько часов – и всё закончится!

Он связал девочке запястья в несколько слоев толстой изолентой, смочил тряпку водой из канистры и неплотно заткнул ей рот – чтобы и не блажила, и не задохнулась, и попила по мелочи. Ляся потеряла сознание или уснула: не шевелилась, ровно дышала; глаза двигались за закрытыми веками. Передние двери УАЗика он оставил открытыми – пусть сквознячок продувает. А убежать – нет, от них девочка не убежит.

Ладно, подумал Гурвинек, бывший от природы оптимистом. Немало пиздеца сегодня хлебнули, но теперь-то точно снова белая полоса пойдет. Вот и голова, вроде, начала проходить: лекарства в аптечке были дорогими, непростыми и сильнодействующими.

– Жрать будешь? – окликнул его с полянки Джинн.

Гурвинек неопределенно мотнул головой: вроде и надо было бы, но при одной мысли о еде хотелось метнуть утренние харчи.

– Дело хозяйское, – Джинн повернулся к Солдату. – А это, нормально, если костер разведу? Тушняк холодный – говнятина та еще. А подогреем – так заебись!

Солдат встал, поднял голову, на пару секунд замер: ветер дул с трассы, в поля. Солнце уже клонилось к горизонту: в мае на юге темнело намного раньше, чем в Москве, а сразу после заката температура могла упасть градусов на десять.

– Пока отставить. Через час разведешь.

Что костер должен быть небольшим, аккуратным, в заранее выкопанной ямке и под постоянным присмотром, уточнять было не надо.

– Пока отбой, – продолжал Солдат. – Посидим, передохнём. Потом перекусим – и дела доделаем.

Джинн кивнул, макнул луковый пучок в соль и захрустел.

– Я подремлю пока, – полуспросил-полусказал Гурвинек. – Заебался. Распинайте там, как то́чево будет готово.

Пошел было к машине, думал улечься поперек передних сидений. На комфорт ему было похуй: Гурвинек легко мог уснуть хоть на мешке с картошкой, хоть просто так, на голой земле.

На полушаге остановился.

Вспомнил нечеловеческую улыбку в зеркале заднего вида.

Непроизвольно дернулся – как ледяной водой окатили.

Краем глаза поймал на себе заинтересованный взгляд Джинна.

В машину всё же не полез: сел на землю, прислонился спиной к заднему колесу и прикрыл глаза. Вырубился моментально.

Джинн дождался, когда Гурвинек начнет похрапывать, приблизился к Солдату и вполголоса сказал:

– Дим, слышишь, я со всем уважением, но тут что-то решать надо.

Тот посмотрел без выражения. Махнул рукой – продолжай, мол.

– Мы сейчас уже в минуса́ конкретные. Якута даже если не опозна́ют, так сейчас на всю область усиление поднимут из-за тех ментов. Гера тоже кончается, чердак едет у него. Я ж вижу, у меня глаз на такое. Я не знаю, сейчас подорвется или на следующей теме, – но по-любому поедет скоро. И нас за собой утащит. Потом, смотри, до людей Алибека уже сто пудов цинк дошел про наши приключения. Им нахер головняки такие? Заберут биксу эту, а нас запыряют и в бетон положат, в фундамент, они ж там строятся постоянно. Раньше надо было отскакивать, я говорил, – но теперь, реально, последний шанс. Малолетке