Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

Палец оболочки Гурвинека напрягся, побелел на спусковом крючке.

Выстрелить он так и не смог. Не был, оказывается, на это способен, – даже одержимый древним сарматским демоном.

Спавший под курганами повернулся к Солдату и сказал паучьим голосом:

– Что же вы за воины, если жалеете самих себя? Пёсьи умы!

Джинн, извивавшийся у него под ногами, всё никак не мог умереть: утробно выл, дергался, захлебывался.

Оболочка Гурвинека сказала:

– Лови.

Бросила Солдату ствол – через всю поляну, хлестко, коротким движением запястья.

Дима утонул в розовой вате – и с легкостью поймал ТТ здоровой левой рукой.

Растянул лицо в кошмарной улыбке.

Гурвинек успел подумать: «Надо было слушаться Якута».

Получил две пули в грудь и одну в голову. Шатнулся, осел, сполз к колесу машины, – в такой же позе, как еще минуту назад спал.

Джинн, наконец, окончательно затих; только умирающий костер шкворчал от капающего в огонь жира c его щек.

Оболочка Димы Солдата, не переставая улыбаться, разжала пальцы, державшие ствол. С легкостью выдрала нож из березы, отшвырнула его в темноту лесополосы и вышла на поляну. Открыла заднюю дверь машины, выволокла сумку, бросила ее на землю: с раскрошенной правой рукой делать это было неудобно, но демон справился.

Отцепила второе дно, вынула оттуда мобильный телефон.

Нажала кнопку включения, переломанными пальцами откинула крышечку, вытащила антенну. Оранжевый свет экранчика «Моторолы» отразился в светящихся злой радостью глазах, уже не принадлежавших Диме Солдату.

Оболочка набрала прочно засевший в памяти своего бывшего владельца номер, поднесла трубку к уху. Ответили после первого же гудка.

– Вы что там устроили, пидорасы?! – сказали из телефона вместо приветствия. – Вся область на рогах стоит, мне от Виктора Федоровича из министерства уже звонят!

– Тебя уже нет, – сказал спавший под курганами.

– Это кто? – злобно спросили из трубки после короткой паузы. – Тебе пиздец! Сука, я тебя найду, ноги повыдерги…

– У меня мало времени, – перебил демон. – Начиная с этой минуты, твоя жизнь – это моя ошибка. Которую я скоро исправлю.

Не нажимая отбой, оболочка Димы Солдата бросила кирпич «Motorola MicroTAC AMPS800» себе под ноги.

Подняла с земли банку тушенки.

Двумя ударами проломила ею себе висок, не обращая внимания на приглушенные возмущенные выкрики из телефона.

Сложилась, рухнула, уже не дыша.

– Два, один, – досчитала Ляся в лесополосе.

Медленно убрала руки от ушей. Открыла глаза, настороженно огляделась по сторонам.

Расплылась в нечеловеческой улыбке.

67

В первый раз Степа не заметил невозможную дверь.

Он продолжал часами зависать в снова открывшемся после недолгого перерыва фрезеровочном цехе: пытался сделать еще одну птичку с расправленными крыльями на случай, если первая сломается или потеряется. За этим занятием ощущение времени для Новенького сначала вязло и растягивалось, а потом и вовсе останавливалось: он не думал об убитом Ишханове и сбежавшем Олейникове; не вспоминал бывших друзей, бабушку, родителей и кошку; даже не обращал внимания на то, что мастер Нина Артемовна перестала называть его немтырьком – и стала делать вид, что Новенького не существует.

Так ему было даже лучше.

Так, по крайней мере, Степа сам себе молча говорил.

Новые птички – никак не получались: то недостаточно тонкие хвостики, то несимметричные крылья, то тупые бульдожьи носы вместо деликатного клюва. Дерево словно перестало его слушаться, отвечало на все попытки: нет, не трогай. Так, как один раз было, уже больше не будет.

Степа упрямился, терзал станок и бруски, стоял по щиколотку в стружке, тер покрасневшие от древесной пыли глаза. Так он дверь и проморгал: она появилась в стене цеха прямо напротив его станка, но Новенький был слишком увлечен очередной ка́личной птичкой. Психанул, бросил безжизненную деревяшку мимо мусорного ведра, вышел из цеха, глядя себе под ноги. Подумал еще: надо подмести стружки, а то будет неудобно перед Ниной Артемовной… Фыркнул.

Невозможная дверь исчезла ровно в ту секунду, как он закрыл за собой обычную дверь, ведшую из цеха в интернатский коридор.

Потоптался там задумчиво, потрогал через карман птичку. Свербило в носу, чесались глаза, хотелось увидеть летнее небо, – но на улице он в последнее время старался бывать поменьше.

Во-первых, в интернатском дворе теперь постоянно тусили два жирных детины в ментовской форме со споротыми погонами и знаками отличия: типа, охранники. Детины потели сквозь синие рубашки, играли сальной колодой в сику, дули пиво, храпели на лавках и лениво доебывались до интернатских пацанов на предмет вынести из столовки чего-нибудь пожрать. Отказников несильно толкали, давали поджопники, чмырили. Знали – никто жаловаться не пойдет.

Во-вторых, теперь, с наступлением тепла, в штабе под ивой целыми днями заседали пацаны постарше и дружная с ними районная босота. Из-под ветвей доносились гогот, повизгивания телок и жизнерадостные матюки; пасло сигаретным и не сигаретным дымом. Типа-охранники в ту часть интернатского двора не ходили и, кажется, решили для себя, что ее не существует.

В-третьих, Степа продолжал чувствовать на себе взгляд залитого кровью Олейникова, с которым встретился той ночью. Думал: скорее всего, бедный заика сошел с ума, подрался с Ишхановым, слишком сильно его стукнул, понял, что натворил, и убежал. Знал: нет, всё не так. Помнил: губами даже очень близких людей может улыбаться что-то древнее и страшное.

Олейников тогда, за окном, не улыбался. Но и не был больше Олейниковым.

Новенький сжал птичку так, что стало больно ладони. Испугался, отдернул руку от груди: еще не хватало самому сдуру сломать!.. Стукнул себя ладонью по лбу. Еще раз, сильнее: хотел прочистить повисший в мыслях туман.

– Совсем ебанулся, Петренко? – безразлично спросил малознакомый пацан, протолкнулся мимо него в дверь цеха; тут же высунулся обратно: – Але, вася, а подметать за тобой кто будет?! Это что за бу́тор? Я не нанимался тут тебе, ты че?!

Новенький, не слушая и не оборачиваясь, побежал в сторону спальни.

Снова схватился за карман, чтобы не выпала птичка.

Повернул за угол коридора. Не заметил невесть откуда взявшуюся дверь по правую руку от себя: деревянную, с круглой ручкой и обшарпанной табличкой «НЕ ВХОДИТЬ!».

Как только он скрылся из виду, дверь исчезла.

68

Младший Шаман почти перестал выходить из дома. Учебный год как-то незаметно закончился; Саша толком не знал даже, числится ли он еще в «полтиннике», – в школе он не появлялся уже несколько недель. Сам себе он объяснял это тем, что из пятидесятой не выгоняют даже самых распоследних опе́здолов и натуральных малолетних преступников, так что как-нибудь обойдется. Свой аттестат он в следующем году так или иначе получит. Хули там,