Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

«одному родственнику» нельзя? – продолжал издеваться отец. – Так ты заранее напиши полный список. «Один родственник» обязательно примет к сведению и доложит об исполнении.

Аркаша вскинулся, когда услышал звук рвущейся бумаги: отец неловко, кусками, выдирал проклятую дневниковую страницу. Встал из кресла, отшвырнул общую тетрадь, скомкал вырванный лист, сунул его в карман. Прошипел:

– Надо ж, тварь какую вырастили.

Не глядя на сына, решительно двинулся на кухню. Намеренно, как до недавнего времени делала школьная босота, задел Аркашу плечом.

Эффект получился не совсем таким, на который Натан Борисович рассчитывал. За последние полгода Пух скинул несколько лишних килограммов и подраздался в плечах. А вот он, Худородов-старший, – наоборот: окончательно растерял былую академическую основательность, уменьшился и обрюзг.

Пух от толчка – даже не пошевелился.

Натан Борисович от неожиданности пошатнулся, чуть не потерял равновесие – и уцепился за сына, чтобы не упасть.

Тут же, правда, отдернул руку, театрально вытер ее о штанину и выскочил из гостиной.

Сразу же снова заглянул в нее – и повторил:

– Тварь!

Скрылся на кухне.

Аркаша постоял с минуту, глядя в пространство перед собой.

Поднял дневник с пола.

И понял, что хочет умереть. Не когда-нибудь там, в будущем, – а поскорее. Лучше даже прямо сегодня.

64

Оболочка Димы Солдата присела на корточки перед Лясей.

Девочка смотрела на застывшую перед ее лицом нечеловеческую улыбку ясными глазами.

Не тряслась, не оглядывалась по сторонам, не плакала.

Спросила совсем обычным голосом пятилетнего ребенка. Не жуя слова, без подвываний, без пропущенных согласных:

– А почему ты теперь с ним?

– Я скоро вернусь, – ответил спавший под курганами. – Мне было очень хорошо и спокойно с тобой. Но мне нужно наказать очень плохих людей.

– Пожалей их, – вдруг сказала Ляся. – Пожалуйста! Они больше не будут!

– Они больше не будут, – повторила сквозь улыбку оболочка Солдата. – Давай поиграем в игру. Зажмурь глаза, закрой уши и посчитай сначала до ста, а потом обратно. Только медленно. Хорошо?

Лясин невидимый друг был теперь видимым – впервые за те несколько месяцев, что они подружились. Хоть и смотрел теперь чужими глазами чужого странного человека, но улыбался той же улыбкой, которую она каждый раз видела, оказываясь напротив зеркала. Это было непривычно и немного тревожно, но совсем не страшно.

Как будто выпал молочный зуб.

– Хорошо, – кивнула девочка. – Только ты обязательно вернись!

– Обещаю.

Ляся серьезно кивнула, зажмурилась, закрыла уши ладошками, начала тихонько считать.

Событий последних нескольких часов она не помнила: спавший под курганами, этим утром окончательно проснувшийся в ее разуме, забрал всю причиненную девочке боль – себе.

И собирался вернуть ее в стократном размере.

Оболочка Солдата неслышно выпрямилась и пошла на свет костра.

Ляся вдруг сказала вслед:

– Пять. Шесть… Ой! Стой!

Спавший под курганами молча обернулся.

– А если, пока я считаю, придет страшное чудовище? – спросила девочка.

Улыбка оболочки Солдата стала еще немного шире.

– Не бойся. Самое страшное чудовище уже пришло.

65

В этом спавший под курганами ошибался.

Невозможные двери продолжали открываться: в Ростове, Шахтах, Гуково, Сальске.

В Ленинабаде, Оренбурге, Арыкбалыке.

В Опелузасе, штат Луизиана. В Руперте, штат Западная Вирджиния. В Джексоне, штат Миссисипи.

В Хуарезе, Мехико, Гвадалахаре.

В Киндио, Венадийо, Анолаиме.

В Санта-Рита-ду-Сапукаи, Пиндамоньянгабе и Кашиасе.

В Вослурусе, Бенони, Мдантцене.

В местах, где мембрана, отделяющая наш мир от голодного мира, особенно тонка.

Настолько, что готова вот-вот прорваться.

66

Первым, что увидел выплывший из розовой ваты Дима Солдат, была его собственная правая ладонь, высоко прибитая к стволу березы ножом. Рукоятка НР–43 «Вишня» вошла в кисть с такой силой, что проксимальные кости раскрошились, безжизненные пальцы растопырились паучьими лапами, а лезвие утонуло в дереве по самую гарду.

Вторым, что увидел Дима Солдат, был Джинн.

Тот стоял на четвереньках у костра, выхватывал из огня голыми руками черно-красные угли – и жадно запихивал их себе в рот, растянутый нечеловеческой улыбкой. Судорожно двигал челюстями, жуя, давясь.

Словно почувствовав на себе взгляд, оболочка Джинна повернулась к Солдату – и подмигнула белесой катарактой правого глаза. Снова сунулась в костер, схватила уголь, просунула между покрытыми волдырями и пеплом губами, задвигала челюстями. На Джинне горели волосы, тлела одежда, лопалась от жара кожа ладоней, горла и лица.

До Солдата донесся кошмарный в своей неуместности запах свиного шашлыка.

И только потом пришла боль.

С болью у него были давние, хорошо сложившиеся взаимоотношения. Он умел и любил ее причинять – и почти не чувствовал, когда ее причиняли ему.

Давно, в семидесятых, в учебке, рядовой Остоев рассказывал Диме, который еще не был Солдатом: с самого раннего детства старшие братья Остоева нарочно ломали ему руки и ноги. Как только снимали гипс – сразу ломали заново, уже в других местах. Якобы, сросшиеся после перелома кости становятся крепче, выносливее. Остоев ржал тогда, говорил: ебни теперь хоть молотком, не сломаются. Проверить тогда не успели (хотя всей ротой собирались): Остоев быстро и тупо погиб, раздавленный случайно упавшим с домкрата «Уралом».

Диме никто ничего нарочно не ломал, да и братьев у него не было, – но боль как бы существовала отдельно, а он – отдельно. Даже после пулевых, не говоря уже о колотых и резаных, он разрешал боли овладеть собой – на своих условиях: когда противник уже не двигался, когда уже можно было остановиться, когда задание уже было выполнено.

Сейчас боль только стучалась в его разум, пульсировала волнами жара от раскрошенной (кем?.. им самим?) кисти, устраивалась в организме поудобнее. Солдат дернулся было, пытаясь освободиться, – но замер: его замутило, начало плавить, повело в болевой шок.

Джинн выгребал из костра горящими пальцами последние угли и запихивал их в глотку, не переставая улыбаться.

– Гера… – захрипел вспомнивший о Гурвинеке Солдат. Кашлянул, почувствовал, как настоящая боль подступила еще на шаг. Нашел в себе силы крикнуть: – Гера, блять! Ты где?!

Ушатанный сильнодействующими обезболивающими на голодный желудок Гурвинек, надо отдать ему должное, подорвался сразу. Одним движением вскочил, выхватил из дверной полости УАЗика пистолет, завертел головой.

Замер. Нечеловечески улыбнулся. Поднес ствол ПМ к своему виску.

Джинн упал лицом и грудью в костер, замычал, попытался откатиться. Кричать он не мог: голосовые связки давно сгорели.

– Блять, Гера, – рыкнул Солдат. – Сюда иди, помоги!

В глазах двоилось, кровь уже заливала плечо, капала на землю. Солдат начал уплывать, колени подкосились, но приколоченная к березе рука удержала, не позволила ему упасть. Прожгла тело и сознание раскаленным копьем, снова привела в