Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

class="p1">Однажды, когда Аркаша учился в третьем классе, он построил дома из диванных подушек, стульев и полотенец фортецию (это звонкое слово маленький Пух вычитал в книге про Петра I). В какой-то момент фортеция пала из-за взрыва порохового погреба. Никто, разумеется, дома ничего не взрывал и даже не поджигал (Аркаша был увлекающимся, но осмотрительным мальчиком); для взрыва ему потребовалось сначала заползти в фортецию, а потом резко выпрямиться. Диверсия удалась: стулья попа́дали, полотенца разлетелись по углам комнаты, а диванная подушка достала аж до люстры. Один из дюжины хрустальных лепестков которой покосился, издевательски медленно оторвался, грохнулся на пол и разбился в пыль.

Несколько часов, прошедших с того момента до возвращения родителей домой, маленький Пух провел в диапазоне состояний от холодной решимости до полномасштабной, со слезами и воем, истерики. Все следы существования фортеции он убрал, подмел хрустальные осколки с пола, и додумался даже не выкидывать их в мусор: родители могли обратить внимание на подозрительное помоечное поблескивание. А куда тогда?.. В окно? Нет, могут заметить соседи. Смыть в унитаз?.. Аркаша не был уверен, что осколки смоются, а проверять эту гипотезу как-то не хотелось: слишком многое стояло на карте.

Таким, зареванным, в задумчивости и с полным хрустальных осколков совком в руке, его и застали в коридоре родители.

И даже тогда никто на него так не рявкал.

Мама сквозь очень тяжело дававшуюся ей маску сдержанности говорила о необходимости ценить рабский труд родителей и материальные блага, достающиеся семье Худородовых благодаря этому самому труду. Папа бубнил в том смысле, что подвижные игры дома неуместны, но по глазам было видно: это он так, по родительскому долгу, без рвения.

– Я кому сказал, сюда подошел! Ты посмотри на него! Два раза им, сучатам, теперь повторять надо!

Сегодняшний Аркаша не поверил своим ушам. Никому, даже родному отцу, он больше не позволит разговаривать с собой в таком тоне!

Он не знал, что́ скажет, когда войдет в гостиную. Не знал, зачем, несмотря на боль, стиснул кулак. Не знал, как заставит Натана Борисовича извиниться.

Отец посмотрел на него из кресла поверх очков.

На коленях Натана Борисовича лежал его, Пуха, дневник.

Открытый на странице, где потомкам рассказывалось о решительности, бесстрашии и вреде курения на кухне.

62

– Гера так и дрыхнет там? – спросил Солдат.

– Так да, рубанулся. Часа два уж как храпит. Я говорю, Дим, плывет он; надо что-то уже поскорее решать, а то… Ну, сам понимаешь.

Джинн понял, что сейчас передавит, и скомкал свою тираду. Повозил прутиком в ямке с аккуратным костром, где грелись три банки тушенки и несколько завернутых в фольгу картофелин.

Чахлая лесополоса в наступивших потемках выглядела глухим лесом: и не скажешь, что буквально в нескольких километрах гудит трасса, в селе Мичуринском садятся ужинать, а на ближней стоянке дальнобоев сонно ухают и оседают огромные машины.

– Ладно, без него тогда сделаем, – как бы продолжил Солдат вслух свой внутренний монолог. – По факту доведем.

– Оп-па! – подкинулся Джинн. – Дай я? По-быстрому. Раз-два, вопрос закроем и перекусим как раз. А там и разбежимся, пока темно.

Солдат длинно на него посмотрел. Глаза боевого товарища светились масленым огоньком, по лицу блуждала полуулыбка. Джинн вскочил с бревна, на котором сидел, вытер руки о штанины и мотнул головой в сторону УАЗика – мол, добро́?

Солдат подумал еще немного. Все решения были уже приняты; девочка уже, в сущности, была мертва. Как это сделает Джинн, не должно было иметь значения, – но командира грызли нехарактерные для него сомнения. Что там говорил Якут в последние моменты своей жизни?.. «Злое перевесит, не уравняем никогда»?.. И что теперь, вот это всё гонять в голове, вместо того чтобы выполнять поставленные задачи?! Нет.

– Сиди, я сам, – сказал Джинну.

Тот опустился обратно на бревно, поворошил костерок и полез в карман за сигаретой. Даже не бухтел и не кривил лицо: так хотелось поскорее съебать из этой мутной лесополосы, подальше от всей этой мутной делюги. Даже в ущерб удовольствию. Заслуженному, как он искренне считал, всеми недавними неудобствами и головняками.

Солдат расстегнул чехол с ножом, висевший у него на поясе, и пошел к УАЗику. Стрельбы не хотелось: гильз он за собой никогда не оставлял, а искать их потом с фонарем в подлеске будет слишком геморройно. Да и мало ли: ночью тихо стало, трасса смолкла, вдруг услышит кто-то…

Поэтому – нож. Солдат любил НР–43 «Вишня» – старую, времен Отечественной войны, модификацию. Любил за ухватистую ребристую рукоятку, благородное прямое лезвие и, главное, вес: в «Вишне» было всего полторы сотни граммов. Для боевого ножа – как пушинка.

У машины остановился, еще раз прокрутил в голове всю последнюю цепочку мыслей. С сомнением посмотрел на Гурвинека – будить, нет?.. Тот дрых в слюни: сполз на землю, скособочился у колеса, свернулся, размеренно сопел. По идее, конечно, надо растолкать: делюга общая, все должны быть по курса́м принятых командиром решений. Даже чисто из практических соображений, чтобы потом не путаться в показаниях (на допросе или при беседе с заказчиком – без разницы).

Заглянул в машину: похищенная девочка, едва различимая между сиденьями, тоже посапывала – видимо, наконец долетела конская доза пропофола. Почему-то именно это обстоятельство Солдата окончательно убедило: ладно, пусть спят оба. Одна уже не проснется, а второй хоть выспится – может, реально голову отпустит.

Переступил через Гурвинека, выволок ребенка, взял на руки, пошел в лесополосу, чувствуя спиной внимательный взгляд Джинна.

Девочка так и не проснулась: голова моталась в такт его шагам, ноги безвольно болтались.

«Может, так оно и лучше», – взялась откуда-то незнакомая мысль. Солдат втихую удивился: ему всю жизнь было абсолютно наплевать на то, бодрствует или спит человек, которого ему нужно было убить. Плачет или смеется. Молится или матерится. Зовет маму или молча стискивает зубы. Рыпается или спокойно принимает неизбежное.

«Старею, может», – подумал, забираясь поглубже в чахлую посадку. Вроде тоже неважно было, где убивать, – но лез зачем-то, запинаясь о корни берез и ив.

Не увидел, как с лица Ляси сползла намотанная пару часов назад Гурвинеком тряпка.

Не заметил нечеловеческую улыбку, появившуюся на лице ребенка.

Не осознал, как его разум провалился в розовую вату.

63

– Нельзя, значит, поступать, как «один родственник»? – дьявольским голосом сказал Натан Борисович. – И тратить время на «ненужную болтовню»?

Аркаша, из которого во второй уже раз за очень короткое время резко выветрились решительность и бесстрашие, покраснел и уставился на собственные носки.

– Еще, может, чего-нибудь