Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

57

К фуре, размотавшей Якута, даже подходить не стали: Солдат быстро и привычно стер тряпкой с капота брызги крови, Гурвинек прыгнул за руль, рванули; УАЗик с ревом понесся по пыльной трассе в сторону Армавира.

– Сбавь, – сказал Дима Солдат.

Гурвинек отжал педаль газа; дальше покатились ровно, как ничего не случилось.

Долго молчали.

Потом прорвало Джинна.

– Блять, я на такое не подписывался! Это че за хуйня вообще?! Разговор был – про туда-сюда скатались, забрали малолетку, передали на подвал. А теперь два мусора в минус, Якут в минус, хуй этот полдороги перегородил… Тут сейчас по усилению всю область поднимут, ментов, СОБР, вэвэшников! Это попадос, я не подписывался!

Он продолжал накручивать себя, буровить про «минус» и «не подписывался», нервно вертеть башкой по сторонам. Гурвинек и Солдат молчали, глядя прямо перед собой.

– Але, гараж, меня не слышно?! – Джинн перегнулся между передними сиденьями.

– Машину – меняем, – ровно сказал Солдат. – Надо грузовик или фуру брать, под Невинномысском стоянка есть, я покажу. Завтра – по обстановке; фуру сбросим – решим. Сегодня ждем дотемна, не светимся. За Успенским съезжаем в лесопосадку, перегруппировываемся.

Джинн хотел что-то возразить, но передумал. Откинулся обратно, громко цокнул языком, – не смог хоть так не выразить своего раздражения.

Почти сразу Ляся заворочалась, захныкала, загулила.

– Да хоть ты, тварь, заткнись! – взревел Джинн. – Сука, пол-литра снотворного вхуярили, а ей хоть бы хны!

– Ама… Апа… Ясеуююю! Ясеуююююююю!

Гурвинек сморщил лоб – ему было жарко, мутно, виски' начала сжимать боль, бесил Джинн, раздражала похищенная девочка, начало подтачивать какое-то совсем стремное предчувствие.

Ляся встала на сиденье, зашлепала ладошками по стеклу, не прекращая выть.

– Заткнись, сука, заткнись, заткнись! – Джинн дотянулся, отвесил ей оплеуху.

Девочка упала на сиденье, закрыла голову руками, пыталась отползти. Больше не кричала – только подвывала тихонько.

Джинн скинул ее в пространство между сиденьями. Ляся скорчилась там, свернулась, уменьшилась. Затихла. Еле слышно дышала через разбитые губы.

– Там и сиди, блять! – Джинн снова занес кулак. – И не вздумай вякать больше!

– Закончили, – сказал Солдат.

– Вальнуть ее надо и съебываться подальше, – Джинн нехотя отполз по сиденью к окну. – Всё через жопу пошло!

– Закончили, я сказал.

Оставшиеся до Успенского полчаса ехали молча. Джинн смотрел на дорогу и шевелил губами, словно репетируя какую-то речь. Солдат сосредоточенно просчитывал в голове дальнейшие варианты, полуприкрыв глаза. Гурвинек вел машину, стараясь перетерпеть стискивающие виски раскаленные обручи боли. Ляся лежала клубочком, не двигалась, не скулила.

Навстречу с воем сирен пронеслись ментовска́я «Нива» и карета «скорой помощи».

– Вон там поверни, – вдруг сказал Солдат. – Где в посадку съезд. По проселку минут пять-семь, дальше через поле. За деревьями вставай. До ночи там будем. Дальше доведу, что делать.

Гурвинек сделал, как сказали.

В указанном месте в лесополосе была проплешина – не полянка, а скрытый среди берез пятачок, через который метров тридцать надо было продираться прямо по высокому кустарнику, без дороги. УАЗик возмущенно ревел, но справлялся; встали наконец, вклинились.

Место выглядело «диким»: ни бутылочных осколков, ни углей от костра, ни рваных кульков, – как на другую планету прилетели. Оно и неудивительно: до ближайшего села, Мичуринского, было километров пять по полям, если напрямую, как ворона летает. Да и село то было – одно название: два забора, три двора.

У Димы Солдата всегда был план на случай, когда провалились все предыдущие планы.

Едва остановились, Джинн мешком вывалился из машины, расстегнул штаны и начал обстоятельно ссать – шумно, с уханьем, как конь.

Солдат потянулся, мотнул головой, хрустнул шеей. Обернулся, без выражения посмотрел на съежившуюся девочку, перевел взгляд на бледного Гурвинека. Молча мотнул подбородком: что такое, мол?

– Да жбан трещит, не могу, – ответил тот. – По жаре этой размазало… Я посижу щас, выйду. Таблетку съем.

Аптечка в купленном с рук древнем УАЗике, конечно, давно была проебана, но Солдат сразу положил в машину свою, полностью упакованную: бинты, антисептики, парацетамол, пачка одноразовых шприцев и много чего еще.

Дима кивнул.

– Эту свяжи плотно, попить дай. Есть не давай, до завтра с ней ничего не будет. Мы к утру будем на месте, там пусть Алихан уже разбирается.

Ответа не дожидался, развернулся ко всё еще ссущему Джинну:

– Пожрать собери.

Тот неопределенно фыркнул, засупонился и пошел к багажнику ковыряться в сумках.

Гурвинек прикрыл глаза, опустил пылающий лоб на руль. С каждым вдохом в голову словно вбивали гвозди – как герою фильма «Восставший из ада», который он однажды смотрел в видеосалоне аэропорта «Пулково», коротая время до рейса.

– С-с-сука, – прошипел сквозь зубы. – Что ж такое…

Услышал, как на заднем сиденье заворочалась похищенная девочка. Заскулила, завела эту свою бесконечную бессловесную песню: а-я, у-ю, а-я, у-ю.

Говорить сил не было, но Гурвинек подумал: лучше бы тебе, конечно, заткнуться. Сейчас этот перекрытый Джинн опять начнет психовать, снова тебя ударит… Надо, что ли, правда встать, намочить тряпку да рот тебе завязать, чтобы не…

Вдруг он не столько услышал, сколько всем телом ощутил: в машине стало очень тихо, как будто кто-то невидимый резко выкрутил на ноль громкость магнитофона.

Вскинулся, открыл глаза, скривился от впившейся в виски боли.

Посмотрел в зеркало заднего вида.

Ляся встретила его взгляд своим.

Зашевелила разбитыми губами. Сказала тихо-тихо:

– Яасеую.

Гурвинек собирался приказать ей заткнуться.

Гурвинек даже открыл для этого рот.

Гурвинек увидел, как губы девочки начинает растягивать улыбка.

– Яасеую, – повторил ребенок. – Сесеую. Яасеую.

Улыбка, растягивавшая ее личико, перестала быть человеческой.

Боль, страх и отчаяние в светлых глазах Ляси вдруг погасли – и сменились отблеском древнего подземного ужаса.

Глядя Гурвинеку в глаза через зеркало заднего вида, спавший под курганами сказал:

– Я вас всех убью.

58

Крюгер вломился в подвал, отшвырнув с прохода Дыню, – тот запутался в собственных ногах, крутанулся на месте, за малым не наебнулся и что-то возмущенно заблекотал. Подвальные обитатели подкинулись было, но снова опустились на ящики и раздроченные табуретки. Загыгыкали, обрадовались неожиданному шоу.

– Акула где?! – рявкнул Витя.

В ответ понеслись ожидаемые рифмы про Караганду; верхнюю полку, где ебутся волки; просто веселые матюки.

– Ты че тут забыл, лошкомойка? – сказал снова плотно стоявший на ногах Дыня. Он явно что-то недавно жрал: щеки были перемазаны то ли мукой, то ли сахарной пудрой. – Иди воруй, счетчик сам себя не отработает, гха-гха!

Витя молча подошел к импровизированному столу и швырнул на него золотые швейцарские часы «Orient Gentleman».

Все ошарашенно и