Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

Шел по улице Варфоломеева в сторону ЦГБ, думал: нельзя врать потомкам! Они это так или иначе почувствуют (или, чего доброго, узна́ют из альтернативных источников). Надо подкреплять свои слова делом! Непонятно вообще, чего он засел дома и накрутил себя какими-то дурацкими придумками!

– Мальчик, мальчик, – вдруг тонко запищал кто-то сзади. – Мальчик! Эй!

Пух с удивлением и легкой неприязнью осознал, что обращаются к нему. Обернулся. Точно: через двор ближней пятиэтажки в его сторону бежал какой-то мелкий, лет семи-восьми, пацан.

Аркаша поднял брови и оглянулся по сторонам, – нет, никаких других кандидатов в «мальчики» вокруг не наблюдалось. Буркнул:

– Что?

Всё это выглядело как-то подозрительно и ненатурально, как сцена из черно-белого фильма про пионеров.

– У нас там мячик закатился, помоги достать!

– Куда закатился? – спросил Пух.

Мелкий к этому вопросу оказался почему-то не готов – стал суетиться, показывать вглубь двора и хныкать.

– Там, ну, мячик, мы достать не можем, Серого мамка убьет…

Аркаша хотел было развернуться и пойти дальше своей дорогой, – но устыдился перед потомками. Решительность и бесстрашие! И готовность помочь ближнему! А если не ближнему, а просто какому-то придурку с района, то так даже лучше: получится бескорыстнее и самоотверженнее. Сделал серьезное лицо:

– Ладно, что у тебя там? Где?

Малой вприпрыжку (и тоже как-то, подумалось Пуху, неестественно, преувеличенно) понесся в сторону арки, ведущей в соседний двор.

Аркаша пошел следом.

Посреди сумрачной арки, пахшей одуванчиками, кошками и говнецом, мелкий вдруг остановился, шлепнул себя по щеке и заголосил:

– Мальчик, я же тебе ничего не сделал, ты зачем дерешься?! Мальчик, не бей меня! Ну ма-а-а-альчик!

Каждого «мальчика» сопровождала несильная, но звучная пощечина самому себе.

Пух не успел даже подумать о том, как много вокруг развелось сумасшедших, наркоманов и просто очень странных людей, как в арку вдвинулись трое пацанов примерно его возраста и начали розыгрыш явно давно отработанного спектакля.

– Слышишь, – загудел первый, – ты че до мало́го доебался? Это брательник мой, ты че, слышишь?!

– Ты попал, понял, – подхватил второй. – По на́туре беспредел, это че такое вообще?!

– Я за братана ему щас ебучку разорву, – вскинулся третий и рыпнулся к Пуху, занеся правую руку для удара.

Аркаша успел подумать: интересно, чей из них все-таки был брат? Или это вообще левый подставной сопляк?

Еще успел подумать: так, как этот тип, не бьют. Как бьют по-настоящему, Пух раньше видел. Сейчас остальные двое кинутся, с понтом, удерживать атакующего. После чего ему, Пуху, предложат откупиться от неминуемых пиздюлей. Сходил, называется, за «сникерсом».

И еще успел: вот бы сейчас провалиться в розовую вату…

И еще: а вдруг где-то рядом сейчас Шаман, и, если громко закричать, он услы…

Аркаша встретил третьего «брата» ударом в лицо. Кривым, неловким, слишком медленным, слишком вязким, – но настоящим.

…Били его долго, но бестолково и тоже не слишком умело. Раскровили губу, рассекли бровь, порвали футболку, перепачкали пинками. К избиению присоединился даже мелкий сучонок: несколько раз неожиданно ощутимо пнул уже лежавшего на земле Аркашу по ребрам.

– Вы что творите, мрази?! – гулко сказал кто-то из арочного входа. – Втроем на одного, совсем уже срам потеряли!

– Вчетвером, – вякнул мелкий «брат».

Один из гопников смерил прохожего взглядом (пожилой, но широкоплечий, с лютым взглядом и явно спортивным прошлым), мелко сплюнул на пытавшегося отскрести себя от асфальта Пуха и мотнул головой в сторону противоположного выхода.

– Прем, Стасян. Хуй с ними тут со всеми.

Аркаша не очень хорошо помнил, как невесть откуда взявшиеся люди помогали ему встать, отряхивали и задавали дурацкие вопросы, на которые он то мотал головой, то кивал – наугад.

– Сотрясения нет?

– Голова не кружится?

– Кости целы?

– Имена запомнил?

– Надо отвести куда-то, родителям позвонить?

Совсем не помнил, как оказался у собственного подъезда – один, без провожатых. Умылся у колонки во дворе, стараясь не задеть прилепленный кем-то на бровь лейкопластырь.

Больше всего болела правая рука – та, которой он ударил нападавшего. Аркаша тревожно ее осмотрел: распухла, но кулак вроде сжимался; кажется, он ничего не сломал. На всякий случай сунул, кривясь, поврежденную кисть в карман штанов: думал почему-то, что из-за нее родители будут психовать сильнее всего.

Вдруг замер.

Всё еще кривясь, вынул из кармана купюры, взятые из дома на «сникерс».

Посмотрел на них, не веря своим глазам.

Не отдал! Не повелся на дворовый гоп-стоп!

Больно было даже улыбаться, но Аркаша расхохотался в голос. Довольным, счастливым смехом.

Следующая запись в дневнике про решительность и бесстрашие сложилась у него в уме сразу и полностью – от первого слова до последней точки. Оставалось только перенести ее на бумагу.

Уже не морщась от боли и не пряча руку, Пух решительно (он вот только теперь осознал, что в действительности означают эти звучные пионерские слова) рванул на себя подъездную дверь.

56

За невозможной дверью, которую решительно рванул на себя завскладом завода «Аксайкардандеталь» Костопаров, оказался он сам – только в полном одиночестве. Невозможный Костопаров смотрел на настоящего с легкой улыбкой, сложив руки на груди. Вокруг не суетились дети (их у заведующего было шестеро, все – с разницей в год), не гремела посуда, не кричала вечно раздраженная и постоянно беременная Людка. Не доносился из-за окна лай брехучей соседской Чапы. Да и окна, собственно, никакого не было: невозможный Костопаров как бы парил посреди огромного пустого пространства, залитого добрым светом. Но это обстоятельство не показалось заведующему странным.

Гораздо сильнее настоящего Костопарова поразили две вещи.

Первая: белый свет ничем не пах. За дверью не было пыльной духоты заводского склада, домашней вони детского говна и бесконечно варящейся на кухне капусты. Костопаров всегда ощущал запахи очень остро, даже болезненно. Полное их отсутствие омывало его сейчас, как поток чистейшей воды.

Вторая вещь: руки его невозможного двойника. Они были чистыми, гладкими, красивыми. Руками, привыкшими к клавишным инструментам, а не к ящикам с карданными шарнирами АА160 (ГОСТ 13758-89), – настоящий Костопаров шел к должности заведующего долго, честно, со всеми остановками, начиная с сопливого грузчика-помогайки, и руки у него выглядели соответствующим образом. Так вышло, жизнь заставила. Оно и нормально в итоге получилось. Не хуже, чем у других. Костопаров ни о чем не жалел – и давно не вспоминал, как мечтал в детстве о музыкальной школе, о прохладной гладкости клавиш фортепиано, о возникновении гармонии из движений его пальцев…

Завскладом «Аксайкардандетали» Костопаров шагнул в добрый свет.

Дверь, висевшая в воздухе прямо посреди его небольшого кабинета, захлопнулась.