Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

ебанутой шею свернем – и тут бросим, с машиной вместе. Разбежимся аккуратно, на полгодика подзаляжем. Москвичам скажем: так и так, производственный брак, готовы по следующему заказу отработать за полцены. Никакой, Дим, оконный кооператив не стоит всего этого пиздореза.

Солдат молчал.

– Ты ж и сам всё это знаешь, – закончил свой монолог Джинн и выкинул обрывки лука, который всё это время грыз. – Только ты заднюю включать не умеешь. Тебе надо было, чтобы кто-то другой включил. И то ты рогами будешь упираться до последнего. Так вот оно, последнее. Наступило уже.

Солдат молчал.

В лесополосе вдруг громко, как подорванный, засвиристел кулик-поручейник.

Гурвинек фыркнул во сне, дернулся, пустил слюну.

– Есть хочу, – нарушил молчание Солдат. – Костер иди делай.

Джинн развернулся и пошел в лесополосу за сушняком, пряча довольную улыбку.

Он знал Диму Солдата очень давно.

И понимал, что Дима Солдат с его предложением только что согласился.

61

Последним годовым экзаменом была алгебра, которую Пух лютейше ненавидел – и за которую стабильно получал «четверки с тремя минусами». Он сдал работу, даже не пытаясь перепроверить формулы: понимал уже, что единственной тройкой ему аттестат не испортят. Спустился в толпе одноклассников с четвертого школьного этажа по лестнице, сообразил: всё, теперь, считай, свободен на три месяца! Будут еще какие-то последние звонки, субботник, несколько малозначительных уроков типа труда и пения, – но лето уже наступило (хоть по календарю до него и оставалось несколько дней).

Еще год назад Пух был бы вне себя от счастья.

Сегодня он думал только о том, как бы выбрать дорогу домой подлиннее. Может, вообще через парк и Садовую пойти, а потом назад по Ворошиловскому, чтобы на час-полтора минимум?.. Да нет, это ж таскаться с учебниками и сменкой, наличие которой в школе проверяли дежурные – хотя на улице уже месяц как было тепло и сухо.

В школьном вестибюле Аркаша вдруг сообразил, что впервые за девять лет мама не встречает его после финальной контрольной.

Это у них была традиция, которая Пуху класса до шестого ужасно нравилась, а после этого всё сильнее раздражала, – о чем он сначала намеками, а потом всё более прямым текстом пытался дать понять Софье Николаевне. (Было это, конечно же, бесполезно.)

Сегодня он обвел вестибюль взглядом, посмотрел на квохчущих мам разного возраста и габаритов; бодрых бабушек; вялых пап, которым больше нечего было делать в три часа дня среды; вопящих младших братьев и сестер.

Обычно Софья Николаевна была центром этой вестибюльной вселенной: ее голос не смолкал ни на минуту, учителя и даже директриса отдельно подходили поздороваться. Мама обожала рассказывать всем, какой Аркаша у нее одаренный, начитанный и всесторонне развитый мальчик, какое его ждет блестящее академическое будущее («Это у нас, видите ли, в роду») и какую, в сущности, огромную услугу он оказывает школе самим фактом своего в ней присутствия.

Аркаша от этих выступлений неизменно сатанел, но думал, что в ряде моментов мама не так уж и неправа.

Сегодня мамы в вестибюле не было.

Зато, вдруг сообразил Пух, в вестибюле было много людей, которых он никогда раньше в школе не видел.

Высокий мужчина в не по погоде теплом пальто.

Неопределенного возраста тип в синем, как у трудовика, рабочем халате.

Еще какой-то белесый, округлый дяденька в туго натянутом пиджаке.

Двое пацанов на пару-тройку лет его постарше, очень разных: один уличный, шпанистый; второй – с тонкой длинной шеей и копной мелких кучеряшек.

Вроде ничего особенного в этом не было. Мало ли: родители новеньких, братья и дядья, чьи-нибудь приезжие дальние родственники. Да и не обязан он, Пух, знать в лицо всех, кто ждет в школьном вестибюле в день последнего годового экзамена!

Но.

Каждый из этих новых людей стоял особняком.

Ни с кем не разговаривал.

Смотрел прямо перед собой ничего не выражающим взглядом.

После недавней стычки со стасянами в арке Пух окончательно убедился в том, что страх ему больше неведом.

Сейчас оказалось, что страх – очень даже ведом, просто ненадолго спрятался: сидел, копил силы, ждал нужного момента для своего возвращения.

Стараясь не встретиться глазами ни с одним пустым взглядом, Аркаша вылетел из школы и быстрым шагом рванул в сторону дома по самому короткому пути, напрямую по Буденновскому.

Уже на углу с Черепахина, в двух минутах от своего подъезда, пошел помедленнее. Расправил плечи. Даже сжал на всякий случай свободный от кулька со сменкой кулак, – правда, тут же скривился и разжал: кисть он в тот раз не сломал, но сильно ушиб, так что побаливало до сих пор. Чего это он, в самом деле! Обосрался на ровном месте, как сказал бы Крюгер. Был солнечный день, гудели машины, по проспекту шли уже совсем по-летнему одетые люди. Аркаша вспомнил смешное бабушкино выражение: «Аркадий, не ерунди!». Хмыкнул. Невольно покосился на прошедшую мимо девушку в коротком белом платье.

Окончательно прекратил ерундить.

Понял, что страх снова исчез.

Вдруг обернулся, словно почувствовав на себе (пустой) взгляд.

Увидел мелькнувшее далеко, в квартале от него, не по погоде теплое пальто высокого мужчины из школьного вестибюля.

…В себя Аркаша пришел уже дома, обливаясь ледяным по́том, с колотящимся сердцем и дрожащими руками. Без сменки: кулек куда-то делся. Ключи валялись на полу – он не помнил, как открыл дверь и почему их уронил. Обернулся, дернул ручку: фух, запер!..

Ноги не держали. Он сполз на пол, прислонился к стене. Сидел, стараясь не дышать слишком громко. Сквозь гул в ушах слушал подъездную тишину за дверью. Знал, что не сможет заставить себя посмотреть в глазок.

Вспомнил, где и при каких обстоятельствах уже видел этот пустой взгляд – хоть и на совсем другом лице.

Стиснул зубы, закрыл глаза – и заскулил от бессилия, ужаса, безысходности.

– Аркадий, это что там за причитания? – донесся из гостиной голос Натана Борисовича. – Ты, надеюсь, не позволил себе провалить экзамен и опозорить фамилию Худородовых?

«Блять», – подумал Аркаша, не открывая глаз и не прекращая подвывать.

– Хотя на этом этапе удивляться, безусловно, уже ничему не следует, – продолжал вещать отец. – Хулиганство, мордобой, разлагающее влияние улицы. Я не удивлюсь, если речь скоро пойдет об алкоголизме, наркомани'и и других пагубных приметах распада этой многострадальной страны.

Вдруг, после короткой паузы, рявкнул:

– А ну, сюда иди!

От неожиданности Пух перестал издавать звуки и выпучил глаза: никогда, ни при каких обстоятельствах, Натан Борисович раньше не употреблял дома таких («пролетарских», пользуясь его же собственным определением) выражений в таком злобном и требовательном тоне.