Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

На самом деле, он больше не знал, что́ будет делать при неизбежной встрече со стасянами, – даже с Бертой теперь гулял, не отходя далеко от дома.

Шаман впервые в своей жизни боялся других людей. По малолетству, еще до бокса, он постоянно встревал в блудняки, и всегда выпутывался из них – сам: иногда отбрехивался, иногда убегал, иногда разряжал потенциально косяковую ситуацию шуткой. Чуть позже, уже осознавая, кем и чем является его брат, откровенно борзел, – хотя и знал, что за помощью никогда не побежит (да и Леха, честно говоря, скорее надавал бы ему лещей, чем вписался бы за него). После того, как десятилетний Саша впервые забинтовался и надел перчатки, он начал рассуждать логически: примерно каждого второго встречного он положил бы на землю со стопроцентной вероятностью, каждого третьего – с шансами пятьдесят на пятьдесят, а остальные, наверное, его бы поломали. До совсем недавнего времени младшего Шамана устраивали такие расклады.

Что изменилось теперь, он так до конца и не понял. Ну, свалил его этот Вартан, ну, бывает (хотя такого раньше никогда не бывало). Встал, подобрал сопли, подсобрался по тренировочному режиму, вернулся в ринг – и уработал бы хоть Вартана, хоть кого угодно. Тренерскую присказку про «не важно, сколько раз упал, – важно, сколько раз встал» Саша знал и без регулярных внушений Марлена Михалыча.

Просто теперь он не чувствовал в себе сил вставать даже с кровати.

Даже не осознал, как наступило лето.

Леха продолжал мутить со своими разноцветными фантиками: убегал из дома с пачками одних, возвращался с коробками других. Мать почти не отрывалась от телевизора. Брат купил покоцанный видик «TDK» и записал телевизионных фокусников на кассеты, которые мама днями напролет смотрела по кругу. По всему дому стояли банки, бутылки и тазики с заряженной водой, – она гнила и цвела, воняла на всю хату болотом, но прикасаться к емкостям мать запрещала.

Однажды Саша, пробираясь ночью к туалету, впотьмах разбил одну из банок, порезался, – так еще и чуть не получил пиздюлей от вылетевшего из своей комнаты брата.

– Сука, убирай давай, пока она не проснулась! – шипел Леха.

Он, судя по всему, в ту ночь вообще не ложился: был одетый, дерганый, со впалыми глазами и недельной клочковатой щетиной.

– Да утром уберу, – попытался огрызнуться младший Шаманов. – Тут столько этого говна наставлено, что она и не заметит. Пластырь где у нас?

В итоге пришлось всё равно убирать в ночи осколки, вытирать «заряженную» воду и наполнять новую банку обычной, не «заряженной»: оказывается, мама считала все свои склянки и точно знала, где какая стоит. Эта конкретная, судя по маминой расстановке, была заколдована на защиту от злокачественных опухолей.

Одним июньским вечером Саша стоял у калитки, держа Берту на длинном поводке-рулетке. Собака сначала не понимала, почему ей надо делать свои дела на крохотном пятачке у дома, но смирились: ходила, обнюхивала деревья, присаживалась под кустами. Быстро заскучала, начала вопросительно поглядывать на хозяина: мол, может, домой?

Домой не хотелось. Незадолго до этого Леха отловил его во дворе, стиснул плечо и шикнул на ухо: «Кто будет спрашивать – меня нет». Скрылся у себя в комнате, щелкнул замком.

Тогда Саша подумал, что даже не заметил, когда брат врезал засов: с неделю назад его еще точно не было.

Сейчас Саша подумал, что хочет есть, – и сообразил, что вместо курицы-гриль, «Московских» бургеров и других деликатесов с ближнего ЦГБ семья в последние дни питается гречкой и макаронами.

Берта вдруг напряглась, натянула поводок, гулко заворчала.

Из-за угла вывернул высокий дед в грязноватом, не по погоде теплом пальто.

Собака, от природы мирная и еще дополнительно воспитанная в прошлом году Марленом Михалычем, вопреки обычному поведению, оскалилась на старика – и зашлась истеричным лаем. Щерилась, поджав хвост. Пятилась, припадая на задние лапы.

Боялась.

– Берта, ты чего? А ну, тихо! – вскинулся Шаман. Обратился к приближающемуся старику. – Вы извините, она не укусит, она просто…

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, молча засунуло руку в карман пальто. Никак не отреагировало ни на истерику Берты, ни на лепет Шаманова. Не сбавило шаг.

Что-то здесь было не так. Саша начал мотать поводок на кулак, тянуть упирающуюся овчарку к калитке, – нет, не получалось. То ли он растерял последние силы, то ли Берта нажрала массу от дешевого корма и малоподвижного образа жизни.

Тормознувшую рядом с домом «восьмерку» он заметил не сразу, – даже когда оттуда вышли двое мутных типо́в, похожих на превратившихся в ишаков людей из «Незнайки». Кто-то еще, невидимый за затонированными в нулину стеклами, полез с задних сидений, но типы́ махнули руками: сидите, мол, сами справимся.

Берта оглянулась на хлопки дверей, дернулась, тускло вякнула – и припустила в дом, отпихнув с дороги Сашу и выдрав у него из руки поводок.

Дед в пальто на секунду задержал (пустой) взгляд на новоприбывших, перевел его на машину, развернулся и пошел обратно в сторону Текучёва.

Ишаки переглянулись, подошли ближе, оглядели двор, тормознули у калитки.

– Леха не дома, – буркнул Шаман.

– А тебя кто-то за Леху спрашивал? – сказал один, сверкая золотыми зубами.

– Мы, может, к тебе зарулили, – подхватил второй. – Или к мамке твоей.

Еще недавно за такие слова он уехал бы в БСМП со множественными переломами. Сейчас стоял, лыбился, ждал реакции.

Саша молча смотрел себе под ноги.

– Ты, малой, напомни Лехе, что неделя осталась. А то вдруг забудет.

– До чего осталась? – спросил Саша, не поднимая взгляда.

– Он в курсе, до чего.

Гость плюнул Шаману под ноги и пошел к «восьмерке». Его напарник подзадержался, наклонился к Сашиному уху и добавил:

– Если из города решит съебаться, хуже будет. Поня́л?

Саша медленно кивнул.

69

Ляся шла через поля к селу Мичуринскому, улыбаясь нечеловеческой улыбкой.

Под черным, безлунным, расписанным звездами небом.

Не глядя по сторонам, не оборачиваясь, – даже когда в оставшейся позади лесополосе ухнул взрыв. (Разбросанный костер, высохшая от ранней жары трава, несколько запасных канистр с бензином и сумка с боекомплектом в УАЗике.)

После взрыва стало очень тихо. Чувствуя близость спавшего под курганами, мелкая полевая живность застывала в первобытном ужасе. Соловьи и коростели молчали. Черви вкручивались поглубже в чернозем. Даже высокая июньская пшеница не шелестела на ветру.

Оболочка Ляси ускорила шаг, поскакала вприпрыжку и запела:

– От улыбки станет всем теплей! И слону, и даже маленькой улитке!

Последние полгода демон провел, растворившись в прохладном разуме девочки. Это было лучше подземного сна, лучше суетного жестокого бодрствования, лучше многого