Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

был дядькой обаятельным, разговорчивым и юморным. Покупал семечки у бабок на рынке, болтал с водилами у речного вокзала, трещал с рыбаками за прущую в этом году шамайку. О себе говорил одно и то же, чтобы не путаться: приехал с женой из Кугульты (откуда она и правда была родом), к теще в гости. Дома со старой жабой (тещей, конечно же, гха-гха) сидеть невмоготу, вышел подышать воздухом и попить кваску из бочки. Добавлял: мол, хорошо у вас тут, люди – душевные, а на селе говорят, что одни бандиты да отморозки всякие!

Спрашивал: кума не видели моего? Адрес потерял, телефона у него нет, живет где-то тут точно… Дядь Юра, седой такой, высокий. Человек одинокий, пожилой, не без припизди: руки трясутся, по жаре в пальто может ходить. Должны были вон там, на углу, встретиться, деньги передать за проданный мотоцикл «Иж», да вот уж час жду, а его нет.

«Кума» никто не видел, но с Раком охотно болтали в целом за жизнь; наслушался он в итоге столько и такого, что при желании можно было открывать с десяток разных уголовных дел.

Но желания такого у старлея не было; пусть живут.

Его собеседники не были убийцами. Он это не чувствовал даже, а совершенно точно знал.

Одним воскресным утром Рак сидел на скамейке у гостиницы «Якорь» на набережной Дона, щурился на яркое солнце над Ворошиловским мостом и в очередной раз задвигал историю про Кугульту, тещу и ебанутого кума. Его собеседник, деятельного вида старичок с перегаром и начинающим светлеть фингалом, с готовностью кивал и поддакивал:

– Так ото ж с пониманием! Если деньги надо отдать, а он не пришел, – то надо ж помочь! Леонидыч тут всех знает, – старичок говорил о себе в третьем лице, как индеец Чингачгук из любимых старлеем в молодости фильмов, – всех найдет, кого надо! Видал такого, вот как ты говоришь, в пальто. В ото́й или позато́й день. Ты, уважаемый, Леонидычу деньги-то отдай, – а он всё сделает в самом наилучшем виде! И найдет кума твоего, и передаст всё до копья, как в сберкассе! Под роспись!

– Бать, совсем-то уж не охуевай, – беззлобно хмыкнул Рак. – Припомни сначала поточнее: где видел, когда? А там, может, и по кваску с тобой угостимся. Или даже по пивку.

Старлей умел деликатно мотивировать собеседников.

– А, так ото ж, в позато́й день, точно, вон там он стоял, с бабой какой-то. А я ж ото и смотрю, дядя – в женском пальто! Непорядок!

По характерной мимической суете Рак сразу понял, что дед на ходу гонит порожняк в надежде на бесплатную кружку разливного от доверчивого селюка. Отвернулся, дальше слушал вполуха, думал: блять, может, плюнуть уже на всю эту затею?..

Сообразил вдруг: Леонидыч заблекотал громче, в другой тональности.

Поднял глаза.

– Так ото ж вон он! – дед выпучил глаза, замахал руками. – Он, кум твой!

Рак вскочил с лавки, завертел головой: да, точно, тот самый тип в пальто быстрым шагом шел по набережной в сторону переулка Островского.

Старлей бросился следом; несмотря на общую основательность и лишний вес, рвануть на короткую дистанцию он умел. Профессия требовала.

– А на пиво-то?! На пиво! – горестно взвыл за спиной Леонидыч.

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, оглянулось через плечо.

Так, не поворачивая головы, продолжая смотреть назад, в глаза догоняющему Раку, оно резко свернуло вправо, на Соляной Спуск, и скрылось из виду.

Несмотря на тридцатиградусную жару, старлея пробило холодком.

Не замедляясь, он рванул молнию сумки-пояса и потянул оттуда «Макаров».

72

Запыленная, с погасшими фарами и трещиной на лобовом стекле «Нива» тормознула на углу Пушкинской и Халтуринского в предрассветный час: уже розовело на западе небо, распевались птицы, шаркал метлой сонный дворник.

Ляся проснулась, с удивлением посмотрела на недоеденный огурец в своей ладошке, заоглядывалась по сторонам.

Встретилась глазами со спавшим под курганами, смотревшим на нее из оболочки станичника с водительского сиденья.

– Беги домой, – сказал демон.

– А ты? Я без тебя не буду, – Ляся сморщила носик, собираясь вот-вот захныкать.

Уже открылась калитка, от дома уже бежали – Ротарь, и с ним какой-то тип, оба – с охотничьими ружьями.

– Я вернусь, – пообещал спавший под курганами. – Беги скорее.

Ляся посмотрела на него, погрозила пальчиком: смотри мне, мол!

Все-таки шмыгнула на прощание носом.

Перелезла на переднее пассажирское сиденье, открыла дверь и побежала к дому.

Оболочка сельского дядьки вдавила газ в пол. Машина рванула с места, не закрытая Лясей пассажирская дверь грохнула о фонарный столб, смялась, отлетела.

Ротарь упал на колени.

Даже в таком состоянии не отшвырнул в сторону, а аккуратно положил ружье на землю, стволом в сторону кустов.

Обнял дочь, затрясся, зарыдал.

Начал было что-то спрашивать, осекся, посмотрел из-за девочкиного плеча на выбежавшего вместе с ним типа́. Шепотом рявкнул:

– Номера запомнил? Видел, кто там?!

– Так она засранная вся, номеров не видно, – забубнил тип. – И темно еще…

Ротарь одними губами сказал «с-с-сука»; с полдня как понял уже, что толку от околобандитского клиента по окнам, вызвавшегося помочь ему после похищения Ляси, не будет.

Тип вертел лопоухой башкой по сторонам, «высматривал опасность».

– Пап, – вдруг сказала Ляся.

Ротарь уже пару минут думал, что всё это ему – снится: живая и, кажется, более или менее невредимая дочь в его руках; внезапный конец длившегося почти сутки кошмара; накрывшая его волна облегчения.

Теперь он уже не сомневался, что досматривает сон. Ляся не жевала слова. Не подвывала. Смотрела – ясными глазками. Говорила – чисто, ровно.

– Пап, – повторила дочь и аккуратно выкрутилась из ротаревского объятия. – Ты его не найдешь. Это мой друг. Он невидимый. Когда ему надо будет, он сам тебя найдет.

* * *

Водитель «Нивы» вынырнул из розовой ваты посреди Театральной площади. Ошалело огляделся.

Последним, что он помнил, был порог дома в селе Мичуринском и странная улыбчивая девочка, – и было это, судя по всему, много часов и километров назад.

Из-под капота валил дым, грязное лобовое стекло раскололось в нескольких местах, машину перекосоебило на левую сторону, – видимо, из-за давно пробитых шин.

– Что за хуйня, – прошептал в никуда дядька.

– Тот же вопрос, уважаемый. Из машины выходим.

Из проема, на месте которого еще недавно была пассажирская дверь, на него со злобным предвкушением смотрели гаишники.

73

Умирать Пух быстро передумал, но понимал: так дальше жить нельзя.

(По странному совпадению, именно эти слова в последнее время всё громче выкрикивали с кухни члены ЦК