Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

продолжала мама, – были все связи, все рычаги управления, все финансовые потоки. Его партнеры – не справятся, разворуют всё – и разбегутся. Если с ним что-то случилось – фирма вот-вот развалится.

(Софья Николаевна не знала, что Сергея Витальича, букву С в названии строительной компании «СБД», и двух его телохранителей десять дней назад забило до смерти молотком то, что больше не было завскладом завода «Аксайкардандеталь» Костопаровым.)

– А я здесь при чем? – злобно сказал отец. – Я с самого начала предупреждал, чтобы ты не связывалась с этими сомнительными личностями! Но не-е-ет! Нет! Кто же будет слушать доктора исторических наук?! Что он вообще может понимать?!

Отец фальшиво расхохотался.

– Господи, – судя по приглушенному звуку, мама закрыла лицо руками. – Я просто поражаюсь…

– Это всё? – перебил отставной профессор. – Я намеревался довести до твоего сведения, что в обозримом будущем буду плотно занят партийными делами. Мы планируем большую демонстрацию, которая войдет в историю. А такими словами я не разбрасываюсь!

Софья Николаевна всхлипнула.

– Софа, перестань, – вдруг смягчился отец. – Необходимо вооружиться терпением…

Аркаша вдруг вспомнил оттиск слова, похожего на «оружие», в отцовских копирках.

Уже не таясь, издал громкий презрительный звук. Отшвырнул Гарри Гаррисона, вскочил, решительно двинулся в коридор.

И тут же вспомнил настоящую причину, по которой он передумал не только сбегать из дома, но и вообще без крайней необходимости выходить из квартиры.

Несколько дней назад Пух обратил внимание, что соседи напротив неожиданно переехали.

Вместо их двери, в несколько слоев покрашенной уродской коричневой краской, теперь была совсем другая – ведущая как будто бы в подсобное помещение.

Простая, деревянная, с круглой ручкой и почему-то с облупившейся табличкой «Не входить!».

Из-под странной двери всегда (Аркаша посматривал и днем, и несколько раз специально выглядывал в глазок перед сном) пробивался теплый свет.

Пух редко видел сны, еще реже их помнил, а когда помнил, то творилась там всякая мутная фигня: типа, у него один за другим выпадали зубы, он бесконечно куда-то полубежал-полупадал, а все вокруг называли его Толиком.

Но теперь каждую ночь Аркаше снилась соседская дверь.

74

Старший лейтенант Рак, потея и отдуваясь, свернул с набережной на безлюдный и кособокий Соляной Спуск – и резко остановился.

Пожилой высокий мужчина в не по погоде теплом пальто стоял посреди узкого переулка и без выражения смотрел на своего преследователя.

«Как шериф в фильмах про ковбоев», – почему-то мельком подумал старлей, хотя шерифом в сложившейся ситуации, по всем раскладам, должен был быть как раз он сам.

Сумка-пояс сползла, перекосоебилась, ПМ никак не хотел из нее выковыриваться, – но тут и сам старлей уже тормознулся.

Со стороны ситуация выглядела, наверное, дико: он, в гражданском, с прилипшими ко лбу растрепанными патлами, тянется средь бела дня за стволом. Собирается винтить безобидного вида пожилого мужчину – по ориентировкам дед не проходил (Рак бы запомнил), ни в чьих показаниях не светился, соседи на него никогда не жаловались.

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, продолжало молча на него смотреть. Не сдвинувшись, не пошевелившись и, кажется, ни разу за последние пару минут не моргнув.

Старлей замер в неловкой позе: как бы на полшаге, с рукой на табельном пистолете в сумке.

– Я извиняюсь, – начал было, поперхнулся, прочистил горло. – Старший лейтенант Рак. Мы с вами беседовали месяца полтора-два назад.

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, молча сделало шаг навстречу.

– Стоять! – рыкнул старлей, протягивая вперед свободную от ствола ладонь.

Высокий старик приближался.

Размеренными неспешными шагами.

Не сводя со старшего лейтенанта глаз.

Сомнения, начавшие было терзать Рака, улетучились.

ПМ наконец выскочил из тесной сумки.

Старлей перехватил пистолет двумя руками.

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, было от него в пяти шагах.

Пот заливал Раку глаза, руки тряслись.

Четыре шага.

– Сука, стоять, я сказал! Стрелять буду!

Три шага.

Старлей отступил назад, поскользнулся, еле поймал равновесие.

Два шага.

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, вынуло из кармана пальто шило: ржавое, нечистое, много раз бывшее в деле, но всё еще очень острое.

Один шаг.

Рак с полпинка сдавал нормативы в тире. Любил поохотиться с тестем на уток. Для прикола всегда клал за одну монету все мишени в игровом автомате в парке Горького.

…В живых, настоящих людей он никогда раньше не стрелял: криминалы того уровня, с которым старлей имел дело, при виде ствола за малым не клали в штаны. Конечно, несколько раз на него, даже вооруженного, пытались залупаться задержанные – крупные, оборзевшие, бухие или обгашенные. Этим хватало получить поперек лица пистолетной рукояткой, чтобы попуститься и продемонстрировать товарищу милиционеру должный уровень уважения.

Рак снова попятился, ухватился за рукав пальто странного старика, пытаясь удержать равновесие.

Почти не ощутил укола шилом в шею. Потом еще одного, еще, еще и еще.

Осел, захлебываясь кровью.

Увидел собственную руку со стволом – как чужую, размытую, не принадлежавшую больше его телу.

Рука лежала рядом на земле. Двоилась, троилась, расплывалась в неразличимое пятно.

Старший лейтенант Рак нажал спусковой крючок. Пуля ушла в никуда, в сторону; взвизгнула, отрикошетив от бордюра.

От грохота выстрела всполошились птицы, сквозанула под ближние ворота кошка, донесся глухой собачий лай.

Рак умер.

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, еще несколько раз погрузило шило в горло старлея и выпрямилось.

Услышало звук распахиваемой двери, мужские голоса, мат.

– Руки поднял, блять!

– Стоять на месте!

– Где ствол?!

В Северо-Кавказском Таможенном Управлении, под окнами которого то, что больше не было Тельманом Денисовичем, убило свою сорок вторую жертву, не было выходных.

Пожилого мужчину в перемазанном кровью пальто упаковали, выбили из руки шило, уложили на асфальт рядом с остывающим Раком.

Что-то спрашивали, кричали в лицо.

Потом приехали другие вооруженные люди, в форме другого цвета.

Заковали его в наручники, повезли куда-то.

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, молчало и смотрело прямо перед собой.

75

Крюгер кое-как домыкался дотемна. Мозолить глаза оставшимся во дворе мусорам и бандитам не хотелось, еще меньше хотелось снова встретить Олю, еще меньше – возвращаться в мерзотный подвал, еще меньше – идти домой, есть мамину «яишенку».

Он двинул вверх по Добровольского, куда глаза глядят; допиздовал до самого частного сектора на Темернике. Заблудился в тесных узких улочках, вернулся к себе на район. Мотал круги по Планетной и Орбитальной, как спутник. Сбил ноги, перемазался в собачьем говне, спалил едва отросшую лысину на солнце, устал, но почему-то не проголодался: внутренности словно