Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

– Сука, криво пошло.

– А ты еще раз ебни, попрямее, – посоветовал второй пацан, постарше, в футболке с Чаком Норрисом.

Первый пожал плечами, нагнулся и докинул даже не пытавшемуся подняться Крюгеру в челюсть.

В этот раз прилетело уже серьезно: в глазах вспыхнуло, сознание помутилось, хрустнул сломанный зуб. Боли Витя почему-то не чувствовал, – всё это словно происходило с кем-то другим.

Второй обитатель ларька выглянул на улицу и громко спросил:

– Але, Акула, этот, что ли, твой охуевший? Ты сам разобраться не мог, еб твою? Я с тебя отдельно спрошу, что пацанов по хуйне подтягиваешь.

В тесное помещение вдвинулся довольный Акула, успокаивающе забормотал, полез здоровкаться.

От него неприязненно отстранились: видно было, что не по мастям с малолеткой в дёсны жахаться.

– Стукач еба́ный, – услышал себя Крюгер.

Акула посмотрел на него театрально округленными глазами и пнул ногой по ребрам.

Тип с Чаком Норрисом неопределенно хмыкнул. Его товарищ, скучно глядя сквозь Крюгера, заговорил:

– Ты понял, мы тут держим палатку, дела делаем, движения двигаем, да? И тут какая-то пиздота заруливает, ты понял, на ножах, че-то жужжит на нас. Нас за людей вообще, по ходу, не держит, да? Это ж если каждая мразь на районе так о себе возомнит, то мы че делать будем?

Он продолжал этот монолог, ни к кому не обращаясь и явно не ожидая ни от кого ответов, но Акула энергично кивал и подвякивал в конце каждого предложения.

Снаружи донеслись звуки быстро удаляющихся шагов: у подвальных прошло оцепенение, кто-то дал по съебам.

Кочан, которого сбил с ног улетевший в нокдаун Витя, поднялся и стоял в дверях, боясь пошевельнуться.

Крюгер вдруг понял, что, во-первых, его сейчас покалечат и/или убьют. А во-вторых, что его эта перспектива не только не пугает, но даже радует: наконец-то закончится вся невыносимая муть последних месяцев, подвальные заседания, ненависть ко всем вокруг и самому себе, ебучая «яишенка»…

Он не смог удержаться, зашелся визгливым смехом; корчился от боли в ребрах, брызгал кровавой слюной из разбитого рта.

Тип в «адидасе» прервал на полуслове свою мудовую речь, отодвинулся на полшага (дальше не позволили коробки, ящики и другие ларечные внутренности) и спросил Акулу:

– Так он ебнутый, что ли?! Я с тебя с самого за такое спрошу, ты понял?! Ты че мне тут…

Акула что-то закудахтал, пацан с Чаком Норрисом перебил, – но тут в дверном проеме возник широкий силуэт.

Все заткнулись. Даже Витя захлебнулся, закашлялся и затих.

Силуэт сказал милицейским голосом, нараспев и с оттяжечкой:

– Всем стоя-а-ать. Оружие бро-о-осили, руки – где я вижу.

Оружия, кроме давно улетевшего куда-то в угол кухонного ножа, ни у кого не было, но Кочан резко, как фрицы в фильмах про войну, поднял руки вверх. Остальные настороженно замерли.

Мусор остановился на пороге, бросил взгляд на валявшегося на полу Витю, повернулся и сказал через плечо:

– Понятой, подойди. Будем оформлять задержание преступной группы.

За спиной мента нарисовался Дыня, старавшийся не смотреть никому в глаза. Вид у него был серьезный, сосредоточенный.

– Ах ты ж сучара, – прошипел Акула.

Витя снова зашелся в смеховой истерике.

Подвальные «криминалы», по ходу дела, умудрились за вечер вложить его дважды: и ларьковой крыше, и мусорам.

79

В Аркашиных снах странная дверь ничего плохого не делала. Стояла посреди темноты, светила своим теплым светом. Уже не пугала, наоборот – успокаивала, вытесняла своим присутствием родительскую грызню, мамину тревогу, отцовские (синие) приготовления к демонстрации Новой Революционной Партии.

Он и посматривать на нее начал всё чаще: то в глазок, то в приоткрытую дверь (правда, на всякий случай через цепочку).

Из двери никто не выходил; соседи проходили мимо нее, как ни в чем не бывало, – хотя должны были бы, по опыту Пуха, давно уже устроить скандал и сбор подписей про немедленное прекращение самостроя и несанкционированных ремонтных работ. Родители тоже ее будто не замечали. Всё это было как-то странно, но Аркаша уже не беспокоился и не боялся.

(Он не знал, что невозможная дверь показывала себя только тем, кто был ей нужен.)

Из прихожей его гоняли: революционный комитет рисовал плакаты на кухне, печатал под копирку листовки, бегал в магазин «Маяк» за новыми бутылками и постоянно шлялся во двор курить (в этом моменте, видимо, с Софьей Николаевной был достигнут компромисс; в результате которого, впрочем, меньше вонять в квартире не стало: революционеры курили прямо под открытым окном первого этажа).

Мама почти перестала ходить на работу. Сидела в родительской комнате, шелестела бумагами, молчала. Иногда едва слышно всхлипывала.

Недавний Аркаша попытался бы ее подбодрить, успокоить или как минимум нажаловаться на отца. Сегодняшний Аркаша сидел в гостиной, часами смотрел сквозь книгу и думал о теплом свете, пробивающемся из-под двери.

Одним утром Пух проснулся – и не решил даже, а просто осознал: сегодня он откроет дверь – и узна́ет, наконец, что его за ней ждет. Его даже перестала смущать табличка «Не входить!»: очевидно было, что кому-нибудь другому туда входить, конечно же, нельзя. А вот именно ему, Аркаше Худородову, можно и даже нужно.

Доедая бутерброд с чахлым сыром и вареное яйцо, Пух вдруг вспомнил про дневник.

Общую тетрадь он не открывал как раз с момента появления двери: в голове не оставалось места ни для чего другого. Но сейчас Аркашу захлестнуло праздничное ощущение нетерпения, – что-то похожее он испытывал совсем давно, в детсадовском возрасте, утром 1 Мая. Отец на демонстрацию собирался с неудовольствием, но ходил – исправно: возглавлял колонну деятелей донского образования, носил свою часть транспаранта с надписями про решения съезда; пах заграничным одеколоном «Aramis», привезенным из командировки в Югославию. Одеколон Худородов-старший экономил, пшикался по чуть-чуть только к новогоднему застолью, в мамин день рождения и вот как раз 1 Мая; запах этого давно закончившегося «Арамиса» с тех пор ассоциировался у Аркаши с радостным предвкушением. Тогда, в дошкольные времена, он шел посреди проезжей части (что само по себе почему-то ощущалось как праздник), держался за мамину руку, щурился на солнце и чувствовал, что вот-вот наступит лето: бесконечные жаркие дни, ведомственный дом отдыха в Лиманчике, море, черешня, а потом кукуруза, а потом арбузы, и всё это – уже вот-вот… кажется, только протяни руку, открой дверь – и…

Пух мотнул головой, пришел в себя и уставился на пустую страницу дневника.

Написал сегодняшнюю дату: «8 июня 1994 г.».

Занес ручку над следующей строкой.

В прихожей в этот момент загомонили, затопали.

– Софья, дверь запри за мной, – крикнул отец. – Ходят сейчас всякие! Рано не жди. Мы идем делать революцию!

– Дадим мы