Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

Когда начало темнеть, сел на лавку в чьем-то дворе, обхватил голову руками, уставился в землю.

Витя ощущал, что сейчас – самый последний момент, когда еще можно остановиться.

И слишком хорошо себя знал, чтобы понимать: он не остановится.

Злобно плюнул под ноги, не обратив внимания на неодобрительное цоканье прохожей бабки.

Вскочил, рванул в сторону своего двора. Опасно перебежал широкий проспект Космонавтов – под гудки, матюки и визг тормозов.

На подходе к дому замедлил шаг, заоглядывался: он не знал, что будет делать, если снова встретит Олю. Кинется извиняться?.. За что?! Он же ничего ей не сделал! Пообещает защиту?.. Ага, его бы самого кто защитил! Объяснит, что он не такой, как подвальные жители?.. А он, по ходу дела, именно что такой.

Если не хуже.

По привычке кинул взгляд на окна их квартиры: до недавнего времени отец подолгу пропадал на работе, и по вечерам Крюгер был предоставлен самому себе. Но нет, все три выходивших во двор окна́ – светились, в гостиной бликовал телевизор, кухонные рамы были распахнуты, ветер лениво шевелил белые занавески.

«Яишенка», блять.

Витя стиснул зубы с такой силой, что под правой щекой что-то хрустнуло и резко заболело: наверное, раздавил пломбу.

По дороге к подвалу думал: сто пудов, сейчас ничего не получится. Потенциальные соучастники либо зассут и останутся по домам, либо передумают ввязываться в откровенно стремную делюгу, либо вспомнят сегодняшнее унижение и просто насыпят ему пиздюлей.

Двор почти опустел: мусора разъехались все до единого, у подъезда сидела только пара-тройка бандосов, и то не первого разбора – щуплых, ушастых, со своими бритыми бо́шками и одинаковыми трениками похожих на солдат-срочников. В сторону Крюгера они даже не посмотрели.

Вопреки опасениям (и одновременно надеждам) Вити, в переполненном подвале царила атмосфера нервной решительности.

– Всё, Витяй, выдвигаемся? – подорвался при его виде Акула. – Кочан тесак принес, Дыня там расчухал всё! Ты рули, что дальше!

Неожиданно для всех, включая себя самого, Крюгер хмыкнул: вспомнил, как математичка Ася Дмитриевна в старой школе на каждом уроке, как робот, повторяла одну и ту же присказку. «А если бы он тебе сказал с крыши спрыгнуть, ты бы тоже спрыгнул?»

Эти – по-любому спрыгнули бы.

Сережа-Кочан благоговейно положил на стол очевидно упертый из дома кухонный нож: длинный, с треснувшей пластиковой ручкой, нечистый и тупой.

– Дебил, блять, – Витя снова перестал себя узнавать, с облегчением влез в шкуру этого нового, ненастоящего Вити. – Мамка твоя колбасу сегодня ложкой, что ли, резать будет?

Подвальные загоготали: складно, хором, как еще сегодня утром над приколюхами Акулы.

Крюгеру вдруг стало еще в сто раз тошне́е, чем было до этого.

– Всё, заебали. Пошли.

– Так рано еще, братан, – вякнул Дыня. – Одиннадцатый час! Там эти еще, ну, торгаши ходят. Спалимся, стопудняк.

– Ты че, менжану́л?! – вдруг взвился Акула. – Мразь ссыкливая!

– На себя посмотри!

Дыня по-детски спрятал глаза и заткнулся, дальнейший конфликт раскручивать не стал. Крюгеру это показалось странным: за последние несколько месяцев он хорошо изучил подвальные нравы – и знал, что даже шуточные предъявы без ответа оставлять было нельзя. Отгавкнуться, затрещать «ты чо, ты чо», отшутиться, кинуться ебашить без разбора (как еще недавно делал сам Витя), – что угодно, только не блеять и тупить.

Крюгеру хотелось, чтобы всё это (и вообще всё) поскорее закончилось.

Он молча грохнул кулаком по столу. Получилось гулко, хлестко, неожиданно. Все заткнулись и уставились на него выпученными, как у мультяшных персонажей, глазами.

Витя снова ощутил, что его вот-вот захлестнет истерический смех.

– Забили ду́ла, блять, – рявкнул он. – По двое выходите, я последний. Еба́ла попроще сделайте, двор палят. Через пятнадцать минут все на месте чтобы были. Нож я сам возьму. Вам, гондонам, ничего доверить нельзя.

Не успев дослушать, подвальные послушно разбились на пары и потянулись на выход, – шесть человек, не считая его самого.

Дыня, уходивший с Кочаном последним, бросил на Крюгера быстрый недобрый взгляд через плечо.

Витя, запихивавший мудацкий неудобный нож в рукав своей рубашки, этого не заметил.

76

– Слышишь, малой! Э!

Шаман не сразу понял, что обращаются к нему. Он сидел во дворе, ел тощий бутерброд с вареной колбасой и смотрел в одну точку.

Думал, что до конца отпущенного ишаками срока осталось три дня.

Леха торчал в своей запертой комнате, шелестел там бумагами, что-то бубнил. На вопросы не отвечал, почти не выходил; даже тарелки с едой мать начала ставить ему под дверь. Пару раз сосиски (а рацион Шамановых в последнее время состоял почти исключительно из них) сожрала Берта, но даже на это брат не отреагировал: открыл дверь, непонимающе посмотрел на перевернутую собакой тарелку, снова скрылся в норе, щелкнул замком.

Саша почти не спал, поэтому знал, что старший Шаман иногда выскакивает из дома в странное время: за полночь, ранним утром, в совсем ебучие предрассветные часы. В окна светили фары чьих-то машин, доносились неразличимые жужжания их пассажиров – и неожиданно писклявый голос брата. Подслушать или просто выйти во двор и спросить, что происходит, Саше в голову не приходило: он чувствовал, как перед ним вырастает огромная волна пиздеца. От которой не убежать, которую не пронырнуть насквозь, которую невозможно остановить.

Можно только ждать, когда она перекрутит тебя в своих внутренностях – и пронесется дальше, снося всё на пути.

– Але, малой! Ты глухой, еб твою?

Саша пришел в себя, с отвращением посмотрел на остатки бутерброда: колбаса была противная, как будто картонная. Выпустил его из рук (Берта подберет, подъест), поднял глаза.

За калиткой маячил незнакомый мужичок в джинсовой куртке и кепке-аэродроме, размахивал какой-то бумажкой, сокращался. Шаман собирался было сказать, что брат не дома, – но вспомнил прошлых визитеров и передумал. Спросил неуверенно:

– Чего тебе… вам?

– Та я по собаке ж, – сказал гость. – По объявлению.

Саша непонимающе хлопнул глазами.

– Говорю, объява ж по овчарке! Катаева, двадцать четыре? Але, малой! Соберись! Со-ба-ка! По объ-яв-ле-ни-ю!

Джинсовый мужичок сопровождал каждый слог щелчком пальцев.

Этот сухой костяной звук Шамана конкретно выбесил.

Он вскочил, перевернул табуретку, одним прыжком преодолел разделяющее их расстояние, рванул на себя калитку. Щеколда вылетела из рассохшегося дерева.

– Ты чего буровишь?! Сюда дай!

Саша вырвал бумажку из руки попятившегося гостя. Прочитал написанные знакомым почерком слова: «Продается овчарка, породистая, торг уместен». Адрес их дома. «Просмотр в любое время».

Прошипел «с-с-сука», поднял глаза: джинсовый всё правильно понял – и уже кособоко уебывал по Катаева в сторону ЦГБ.

Саша рванул в дом,