Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

– Открывай, блять!

Не дождавшись ответа, со всей дури ебнул по двери ногой. Еще раз и еще, не обращая внимания на боль. Залаяла Берта, прибежала на шум. Мать зазвенела в дальней комнате своими склянками, но ничего не сказала, не вышла.

– Я сейчас дверь вынесу к хуям! – орал Шаман. – Сука! Открывай!

Дверь открывалась наружу, о чем он отлично знал.

Леха заскрипел кроватными пружинами, зашаркал, завозился с замком.

Открыл, непонимающе посмотрел на беснующегося брата.

Увидел объявление, молча поднял на Сашу опухшие, красные глаза.

– Это что за хуйня? – проревел младший Шаманов.

Скомкал бумажку, швырнул ее Лехе в лицо. Тот даже не попытался увернуться, вообще никак не отреагировал, – так и стоял, как манекен.

Бешенство из Саши ушло так же быстро, как нахлынуло несколько минут назад.

Он опустился на колени, схватил ничего не понимающую собаку, прижал к себе. Спрятал лицо в ее жесткой холке.

Мелко затрясся.

Так ничего и не сказав, Леха захлопнул дверь своей комнаты.

77

После нескольких неудачных попыток невозможная дверь все-таки заставила Новенького себя увидеть.

Она появлялась в столовой – на месте двери в подсобку.

Возникала в спальне – посреди комнаты, в нескольких сантиметрах от пола.

Маячила за окном второго этажа, закрывая солнечный свет.

Степа спрятался глубоко в бездне собственного сознания. Почти перестал взаимодействовать с реальностью. Ел как робот. Лежал с закрытыми глазами, когда полагалось спать. Не ходил больше во фрезеровочный цех. Не реагировал, когда к нему обращались. Перестал складывать звуки, издаваемые другими людьми, в слова.

(А если бы не перестал, то узнал бы, что мастер Нина Артемовна при виде Немтырька раздраженно цокает и говорит: «Этого давно пора сдать в учреждение для умственно отсталых! Вы только посмотрите на него! Он же невменяемый, только пугает нормальных ребят! Натуральный психбольной!».)

Общался Новенький только с деревянной птичкой. Здесь у него были ритуалы: он никогда не вынимал ее из нагрудного кармана, если вокруг были другие люди. Оставшись один, прикладывал птичку ко лбу, закрывал глаза, посылал ей свои мысли. Иногда она безмолвно отвечала. Чаще – молчала. Но Новенький знал: она просто не в настроении. Или, может быть, спит. Потом ответит, когда сможет.

Невозможная дверь умела добиваться своего.

Перед сном Степа всегда вынимал птичку, аккуратно сжимал ее в кулаке и засовывал руку с игрушкой под подушку, – так и спал (когда спалось). Чаще просто часами напролет лежал в темноте, чувствуя ладонью деревянное тепло.

Одной ночью, измученный недосыпом, Степа провалился в сон, едва успев прикоснуться щекой к подушке.

Дернулся во сне, как будто собирался убежать.

Ладонь разжалась. Птичка выпала, расправила крылья на простыне.

Новенький снова дернулся, проваливаясь еще глубже в забытье. Мотнул запястьем, скинул фигурку на пол.

Проснулся от толчка, в ужасе, с колотящимся сердцем. Замычал в панике, соскочил, слепо заводил руками в потемках: где она?.. А вдруг сломалась?.. А вдруг обиделась – и никогда больше ему не ответит?!

Ползал на четвереньках, мычал, не обращая внимания на возмущенные возгласы с соседних кроватей.

Вдруг стало светлее, – Новенький не понял, как и почему, но сразу увидел птичку у дальней ножки кровати. Замычал с облегчением, потянулся к ней.

Замер.

В полу под его кроватью появилась невозможная дверь, из-под которой пробивался свет.

Степа отдернул руку: чтобы взять птичку, нужно было прикоснуться к двери ладонью, иначе было не достать.

Одна мысль об этом почему-то пробила Новенького морозом.

Он отполз в сторону, с колотящимся сердцем прислонился спиной к соседней кровати.

Машинально провел рукой по пустому нагрудному карману.

Крепко закрыл глаза, стиснул зубы, помотал головой: наверное, это просто сон!

Звонко шлепнул себя по щеке.

Сильно, с прокрутом, ущипнул правой рукой левую, сдавленно мяукнул от боли.

– В натуре, Петренко, пора тебя в дурку сдавать, – мутно сказал кто-то из интернатских. – Харэ хуевничать, спать охота.

Степа снова заглянул под свою кровать.

Птичка была на месте, в дальнем углу. Целая, и, насколько ему было видно, невредимая.

Невозможная дверь с пробивавшимся из-под нее теплым светом тоже никуда не делась.

78

Крюгер не знал, который точно час, но было уже совсем темно; ларек был закрыт и забран хлипкими решетками, ворота рынка Шайба – заперты, вокруг никого нет – только ветер гонял смерчики из оберток от мороженого, порванных кульков и прочего говна.

Подвальные – галдели, духарились: поняли, что никаких немедленных препятствий не ожидается; ощутили силу стаи, близость готовой вот-вот начаться реальной бандитской карьеры: пиздеж закончен, начинаются делюги, а с ними придут бабло, уважение, телки и пря́ги.

Витя с удивлением и некоторым отвращением ощутил, что возбуждение подвальных – заразительно. Он расправил плечи, громко хрустнул шеей (подсмотрел этот момент в каком-то фильме с Ван Даммом и взял на заметку) и негромко хлопнул в ладоши, стараясь не выронить из рукава нож.

Подвальные заткнулись и уставились на него пятью парами глаз.

«Так, блять», – подумал Витя.

Зашипел:

– Дыня где?! Сука, я ж сказал: кто сольется, того сам лично по пизде запущу!

Из темноты кто-то вякнул:

– Витяй, так он это, гха-гха, срать захотел. Базарит, на нервяках у него на посто́й днище выбивает. Вон там, за кустами дрищет, минут пять как отошел. Пошли покажу!

Крюгер скривился, начал было что-то говорить, осекся.

Растолкал пацанов плечами, подошел к ларьку с вывеской «Коммерческий магазин». Обошел его: прямоугольное помещение, узкая витрина с закрытыми ставнями, две глухие стены, забранная решеткой дверь на задах. По идее, решетку должен был запирать навесной замок – для него имелись петли. Но замка не было: по ходу дела, обитатели ларька срулили ненадолго.

(Или вообще не думали, что кому-то придет в голову вламываться в их сраный сарай, подумал Витя.)

Дернул Кочана:

– Слышишь, открой иди. Я прикрою.

Прозвучало это дебильно, но бритоголовый пацан повиновался. Огляделся по сторонам, по-детски закусил нижнюю губу и дернул на себя сначала решетку, а потом и дверь.

Отскочил назад, в темные внутренности ларька заходить зассал.

– Щенки, блять, еба́ные, – рявкнул Крюгер.

Решительно шагнул в темный проем.

Сначала почувствовал запах человеческого присутствия: пот, сигаретная и пивная кислятина, душновато-сладкий одеколон.

Потом понял, что произошел пиздец.

И только потом в ларьке зажегся свет.

А еще потом Вите прилетел прямой в бороду.

Он отлетел назад, врезался в Кочана, ебнулся вместе с ним на пол.

Кухонный нож вывалился из рукава, ушуршал куда-то в сторону.

Крюгер поднял глаза.

Въебавший ему незнакомый тип в олимпийке «Adidas» лыбился и потирал