Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

сказал второй пиджак. – По вопросу недвижимости мы с Алексеем давно всё решили. Закладная на дом – у нас на руках, приехали переоформлять право собственности. Вы, собственно, кто такие?

– Да мне поебать, что вы там с кем решили, – взвился ишак. – Он мне торчит, мне и отдавать будет. А вы уебывайте отсюда, пока тесно не стало.

– Ты под кем ходишь, блядина, что так дерзко разговариваешь? – спокойно поинтересовался первый пиджак.

– Я сам под собой хожу. Вопросы есть – со мной решайте, – снова заблестели зубы.

Пиджаки переглянулись и пожали плечами. Профессионалов их узкой сферы пресса называла «черными риелторами»: они забирали необходимую им недвижимость у людей, которым она была меньше нужна. Эти конкретные специалисты уже подмяли под себя бо́льшую часть частного сектора на улице Катаева: старые дома предполагалось пустить под снос, а на их месте дружественная риелторам компания «СБД» намеревалась возвести многоэтажный жилой комплекс повышенной комфортности. Разобраться осталось всего с тремя участками. На первом жила одинокая девяностолетняя бабка, которая очень скоро споткнется на ровном месте и ударится виском о бордюр. Второй принадлежал алкашу, перед которым стоял выбор: несколько ящиков водки в обмен на дарственную или неосторожное обращение с огнем. На третьем обитал Алексей Шаманов, неопределенного рода занятий, сам попросивший через дальних знакомых предоставить ему крупный денежный займ под залог дома и земельного участка.

– Ладно, – сказал пиджак ишаку. – Раз с тобой напрямую решать, то дальнейшие вопросы снимаются.

Риелторы синхронно, как герои боевиков, достали из-за поясов пистолеты.

81

Той ночью Новенький так и не уснул. Трогать невозможную дверь, чтобы дотянуться до птички, он заставить себя не смог. Забрался обратно в кровать, подтянул к подбородку колени, обхватил их руками, скукожился.

Думал: надо дождаться утра. Все уйдут из спальни, займутся своими делами, а он сходит в подсобку, принесет швабру, как-нибудь подцепит птичку – и вызволит ее на свободу. Может, она снова захочет с ним разговаривать даже после того, как он на всю ночь оставил ее в темном пыльном углу, в нескольких сантиметрах от… Того, чем была появившаяся в полу дверь.

Что делать потом, он не знал. Показать странное явление взрослым или другим интернатским? А может, жирным охранникам? Поменяться с кем-нибудь кроватями? Просто взять и убежать отсюда – даже зная, что где-то на городских улицах его ждет то, что больше не было Олейниковым?

В конце концов решил: птичка расскажет, как быть дальше. Надо только ее вызволить – и попросить прощения.

Когда начало светать, лег, свернулся под заменяющей летом одеяло второй простыней, закрыл глаза – чтобы никто не трогал, не спрашивал про ночную суету.

Его бы всё равно не трогали.

Он бы всё равно ничего не сказал.

Дождался утра, когда вокруг завозились, зазевали, зашаркали в сторону умывальника. Новенький подглядывал из-под полуприкрытых век, дожидаясь, когда спальня опустеет.

Привычное утреннее бормотание интерната окутало, успокоило, накрыло его, измученного бессонной ночью.

Степа провалился в сон.

Там его уже ждал теплый свет, пробивавшийся из-под невозможной двери.

82

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, молчало.

Молчало, когда его таскали из одного кабинета в другой, возили в пропитанных кислым запахом темных кузовах микроавтобусов, запирали за ним решетки, двери, засовы, замки.

Молчало, когда его били, когда запугивали, когда разговаривали вежливо и даже вкрадчиво.

Молчало, когда ему в лоб упирался ствол «Макарова».

Молчало, когда сидело в одиночных камерах.

Молчало даже, когда в СИЗО его бросили в пресс-хату к троим отмороженным насильникам; то, что больше не было Тельманом Денисовичем, быстро и эффективно их убило, село на гору переломанных трупов (мебели в камере не было) и продолжило молчать.

Молчало, когда его пытался допрашивать первый следователь – молодой, лохматый, похожий на сельского тракториста.

Молчало, когда вместе с первым на допросы начал приходить второй – грузный, усатый, носатый, с длинным московским говором и усталыми глазами.

Молчало, когда к следователям присоединился психиатр – высокий, с большим белым лицом и гулким голосом.

Молчало – и смотрело перед собой невидящим взглядом.

Перед первым допросом в этом расширенном составе следователи переглянулись и поморщились: таких вот «умников» в милиции не любили, считали самозванцами типа телевизионных экстрасенсов.

Не обращая внимания на смотревшего прямо перед собой старика, психиатр церемонно пожал руки следователям, представился и сказал:

– Уважаемые, эм-м-м, коллеги, у меня есть к вам небольшая просьба.

Молодой молча закатил глаза.

Усатый заговорил – но так, словно психиатра не услышал.

– Вы зря тратите свое и наше время. Я не первый десяток лет этим занимаюсь. Это, во-первых, не серийник, а обычный сумасшедший: слетел с катушек от жары, одиночества, старческого маразма, не знаю, от чего еще. Напал на случайного прохожего средь бела дня, даже не пытался скрыться. Вы посмотрите на него – глаза стеклянные, сам тощий, непонятно, в чем душа держится… Пресса раздула, начальство требует поймать очередного Чикатило, а вы тут ерундой страдаете, пока в городе черт знает что творится. Меня зачем сюда дернули?! Мне, думаете, в Москве нечем заняться?!

Психиатр доброжелательно кивал, на риторические вопросы не отвечал. Дослушал, спросил:

– А во-вторых?

– Я, э-э-э, – замялся усатый, который уже забыл, что́ собирался сказать дальше.

– Да блять, – вклинился молодой. – Во-вторых, я заебался уже в эти игры играть! Заканчивайте херней заниматься. И это, если вы ему сейчас невменяемость запишете – и санаторий вместо срока, то я, как бы, предупреждаю…

Он вовремя замолчал, но собеседники и так всё поняли: какой-то отморозок зарезал милиционера – и косит под сумасшедшего в надежде отсидеться в дурке; нет, такой жить не будет. Кинется на конвой, выпадет на полном ходу из автозака, вскроет заточенной ложкой вены, – да мало ли, что может произойти.

Психиатр снова с пониманием покивал. Сказал:

– Касаемо моей просьбы. Вы не могли бы оставить меня с гражданином Давидишвили наедине?

Молодой следователь округлил глаза, распушился, начал что-то возмущенно возражать.

Усатый тормознул его вялым движением руки.

– Да пусть уже… Не знаю. Сил нет.

Встал, спросил психиатра:

– Вам сколько надо? Десять минут, полчаса? Перекурить сходить успею?

– Я вам сообщу, когда мы закончим, – сказал доктор. – Прогнозировать ничего пока не могу. Может, час-два. А может, и до завтра будем общаться. Идите-идите, воздухом подышите или перекусите. Тут у нас случай потенциально очень интересный!

Молодой следователь выдохнул что-то подозрительно похожее на «еб вашу мать», вскочил, бахнул ногой в дверь и, едва конвойный отпер ее, выломился в коридор.

Усатый хотел что-то сказать психиатру, передумал, стиснул