Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

Споткнулся на пороге, упал.

Распластался на полу, замер, закрыв голову руками.

Вдруг понял, что что-то не так.

Еще сильнее и непоправимее не так, чем весь творившийся во дворе пиздец.

Последние полминуты Берта – молчала.

87

Натан Борисович театрально подвывал, сидя на кухне в позе роденовского «Мыслителя» и прижимая ко лбу обмотанный полотенцем куриный окорочок, – три-четыре «ножки Буша» всегда хранились у Худородовых в морозилке впрок, на праздники.

– Аркадий, что ты там топчешься, – прикрикнула мама. – Принеси медицинский спирт, он в третьем справа ящике комода. Найди чистое полотенце. Шевелись!

Для верности Софья Николаевна хлопнула в ладоши.

Пух, уже трижды проклявший идиотские котлеты и свою излишнюю сентиментальность, собирался выскочить в подъезд (к теплому свету), пока родители заняты, – но некстати попался маме на глаза.

Остановился на полушаге, вздохнул, развернулся и двинулся по направлению к комоду.

– Он назвал меня пархатым! – провыл отец из-под окорочка. – Ты можешь себе это представить, Софа?! Меня, ученого и политического деятеля!

Мама громко ахнула.

Аркаша уже помимо своей воли узнал, что произошло: руководство Новой Революционной Партии остановилось подкрепиться перед демонстрацией в пивняке на Богатяновской, начало в очередной раз переписывать партийный манифест, не сошлось в ряде формулировок – и передралось. (Точнее, бывший соратник схватил Натана Борисовича за редкую бороду – и стукнул лбом о стол.)

Эту историю отец пересказывал маме снова и снова – каждый раз с новыми мельчайшими деталями.

Пух специально подольше рылся в ящике комода, нарочно выковырнул не самое свежее полотенце и поплелся обратно на кухню.

– Натан, ты уверен, что звонить в «скорую» нет необходимости? – хлопотала мама. – Аркаша может сбегать к соседям, сказать, что ситуация критическая. Или к автомату на Текучёва. Тут две минуты, туда и обратно.

Пух навострил уши: кажется, его вот-вот официально отправят из дома прочь! В «скорую помощь» он, конечно, обязательно позвонит, – но сначала одним глазком заглянет за невозможную дверь.

– Я не доставлю этим тварям такого удовольствия! – проревел Натан Борисович.

«Блять», – в очередной раз подумал Пух. Все-таки спросил на всякий случай:

– Мам, пап, может, надо сбегать в травмпункт на ЦГБ, бинтов попросить? Или, не знаю, перекись водорода?

Натан Борисович молча отмахнулся. Софья Николаевна строго сказала:

– Не вздумай никуда отлучаться! Сейчас ты должен быть с семьей! Иди посиди в гостиной, но не укладывайся – твоя помощь еще может понадобиться.

Отец злобно фыркнул: с Аркашей он, кажется, до сих пор не разговаривал, и старался не замечать его присутствия.

Пух мог бы, конечно, просто молча уйти по своим делам, – но тогда он не был бы Пухом.

Кроме того, Аркаша откуда-то знал, что теплый свет от него никуда не денется. (И он от теплого света – тоже.)

Он вернулся в гостиную. Потоптался на месте. При одной мысли о чтении его перекорежило (если бы кто-то сказал Пуху еще полгода назад, что приключения галактического мошенника Джеймса Боливара Ди Гриза ему когда-нибудь наскучат, он бы покрутил пальцем у виска).

Аркаша выудил из нычки между томами поредевшей «Библиотеки всемирной литературы» общую тетрадь.

Опустился в кресло.

Пошелестел разворотами, наугад прочитал несколько предложений. Скривился: от собственного отличнического, с завитушками, почерка. От мелких детских проблемок, еще пару недель назад казавшихся ему достойными внимания потомков. От собственной придумки про этих потомков, которые, во-первых, неизвестно когда будут, и будут ли вообще; а во-вторых, которым в любом случае на него будет точно так же наплевать, как Аркаше – на отцовскую революционную деятельность.

Пух вдруг понял, что хочет поставить точку – в дневнике, в последних нескольких месяцах, в своем только что закончившемся детстве.

Выковырнул прицепленную к тетради ручку, открыл чистый разворот, быстро (и без завитушек) написал в левом верхнем углу сегодняшнюю дату.

…И провалился в розовую вату.

88

Новенький в ужасе проснулся, когда дело уже шло к вечеру – часов ни у него, ни в спальне не было, но по пробивавшемуся в о́кна свету было понятно, что проспал он часов восемь, не меньше.

Степа вскочил, огляделся.

В спальне было человек пять: кто-то болтал, кто-то дремал, кто-то молча сидел в кровати.

Птичка!..

Новенький замычал, подскочил к ближнему интернатскому, схватил его за рукав, потянул из кровати.

– Петренко, не заебуй, – пробубнил тот, выдираясь и непонимающе хлопая глазами. – Чего тебе надо?

Степа дернул его в сторону коридора, мотнул головой, – выйди, мол.

– Охуел, что ли?! – возмутился тот. – Не пойду я никуда. Сам уебывай отсюда.

Новенький зарычал, как животное. Со всей силы пнул одну кровать так, что она со скрежетом поехала по полу. Ухватил вторую, затряс. Сидевший на ней кучерявый пацан со сломанным когда-то давно в капусту левым ухом подкинулся, захлопал глазами.

– Пацаны, надо охрану позвать, – сказал кто-то. – Петренко ебнулся, по ходу.

– Я с тобой пойду, – сказал сориентировавшийся в ситуации кучерявый. – Не кайф с ним рядом оставаться, покусает еще…

Степа издавал утробные звуки, дергал кровати, выл.

Интернатские потянулись на выход, поглядывая на него с откровенной опаской.

Едва дождавшись, когда останется в спальне один, Степа придвинул к входной двери одну тяжелую кровать, припер ее другой. Отпихнул свою, насколько позволяла ближняя стена. Не обращал внимания на разодранный линолеум, клочьями торчавший теперь в центре спальни, на прыскавших по полу тараканов и мелких мерзотных паучков, на взрослые, властные шаги в коридоре.

Уставился на невозможную дверь, невозможно ведущую в пол.

Птичку было теперь достать просто – два шага, и вот она, лежит с расправленными крылышками. Целая и невредимая.

– Петренко, открывай немедленно, – донесся из коридора голос Нины Артемовны. – Это что за номера?! Ты в милицию сейчас поедешь, гаденыш!

Кто-то навалился на входную дверь. Заскрежетали сдвинутые кровати. Зазвучали глухие мужские голоса: заскучавшие от безделья охранники подорвались выковыривать окопавшегося в спальне ебанутого.

У него оставалось секунд пять, максимум – десять.

Степа опустился на колени.

Протянул руку за птичкой.

Замер.

Посмотрел на табличку «Не входить!».

Взялся за невозможную дверную ручку.

– Еб твою мать, что он наворотил тут, – в спальню уже вломились детины со двора, путались в неожиданных препятствиях, звенели кроватными пружинами.

– Вон он, вон он, держите его! – верещала Нина Артемовна, как будто кроме Степы в комнате был кто-то еще.

Новенький неловко привстал, приоткрыл невозможную дверь, заглянул внутрь.

Замер.

Сипло, едва слышно сказал:

– Мама…

89

Витя пополз к выходу из ларька – путаясь в чужих ногах, поскальзываясь на крови, посреди криков, мата и звуков раздираемой металлом плоти.

Рядом