Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

Времени у них с высоким стариком было предостаточно.

Психиатр сложил руки и вопросительно посмотрел на собеседника.

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, заговорило.

94

Пацаны бежали, направляемые спавшим под курганами.

Нечеловеческая улыбка по очереди растягивала лицо каждого, задерживалась ненадолго и снова исчезала.

* * *

Шаман заозирался, придя в себя на незнакомой улице.

Увидел, как случайный прохожий выпрямляется, роняет кулек с бутылками, демонически улыбается и показывает рукой к северу.

Снова побежал.

* * *

Пух запрыгнул на Буденновском в пустую ночную маршрутку, начал что-то говорить водителю, осекся.

Водитель обернулся, оскалился в улыбке, вдавил газ в пол так, что пожилой микроавтобус взревел, затрясся и рванул по освещенному желтыми фонарями проспекту в сторону улицы Красноармейской, вопреки маршруту.

Аркаша ойкнул, не удержался на ногах, рухнул на засранное, изрезанное сиденье. Вцепился в спинку, не пытаясь больше выпрямиться.

Смотрел на несущиеся навстречу огни уличных фонарей, красных светофоров, редких освещенных окон.

* * *

Новенький перебегал широкий проспект Стачки – в случайном месте, не глядя по сторонам, вдали от светофоров и переходов. Споткнулся, еле удержал равновесие, увидел перед собой лобовое стекло троллейбуса, выпученные глаза водителя.

И сразу – растянувшую незнакомое лицо знакомую улыбку.

Троллейбус дернулся, резко повернул вправо, едва разминулся с Новеньким, вылетел колесом на тротуар, загрохотал и заискрил слетевшими с проводов рогами.

Степа, так и не успев остановиться, снова провалился в розовую вату.

* * *

Вите не нужна была помощь демона – он бежал домой.

Не знал, куда больше деться.

Двор опустел: ни одного мента, ни одного кожана на лавочках. Даже многочисленные кошки, расплодившиеся на районе к середине лета, куда-то попрятались и затихли. Потрескивал и мигал одинокий фонарь, в свете которого шевелилась плакучая ива.

Крюгер по привычке поднял глаза на свои окна: они светились, единственные во всём уснувшем доме. Он тормознул, оперся на колени, тяжело дыша. Вдруг понял, насколько мудацкой затеей была вся его дружба с подвальными обитателями, вся история с ларьком, вся ненависть к отцу, весь бешеный бунт – против, блять, чего?!. Он не помнил уже, – да и, если честно, с самого начала не знал. Вот бы прокрутить последние несколько месяцев назад, как видеокассету на быстрой перемотке: он спокойно занимался бы физикой, смотрел боевики и ужасы, провожал бы Олю из школы, наслаждался свободой и благополучием, вместо того, чтобы…

Витя замотал головой, бешено протер кулаками глаза, как будто только что проснулся от длинного душного кошмара. Дал себе слово: сейчас поднимется, расскажет всё родителям, попросит помощи. Он же ничего не сделал, никого не убил, просто по глупости встрял в косяковую ситуацию! («Свидетелей и участников которой, – сказал противный внутренний голосок, – скорее всего, уже не осталось в живых».)

Погруженный в свои мысли, не заметил, как поднялся в лифте на нужный этаж. Завозил ключом в двери, непонимающе застыл.

Дверь была заперта на все замки – даже на нижний, сейфовый, с длинным ребристым ключом, открывавшийся только снаружи.

Витя зашел в квартиру – и сразу всё понял, пропустив всю положенную цепочку мыслей про «ушли прогуляться», «поехали в ресторан на Левый берег», «их похитили бандиты».

Родители куда-то сбежали, оставив его одного.

Крюгер вдруг осознал: он не помнил, когда в последний раз был ночью дома один, – и был ли вообще. Где-то глубоко, сам себе не признаваясь, знал: он мог встревать в любые приключения, шароёбиться по району и накручивать себя, допоздна торчать у Пуха или, позже, у Новенького на Новом Поселении, мог даже случайно вызвать древнего сарматского демона, – но после всего этого дома его всегда ждали ужин, чай из пакетика, умиротворяющее ворчание телевизора, ощущение родительского присутствия (которое он, до сегодняшнего дня, ненавидел).

Во всей квартире горел свет, шкафы были распахнуты, посреди коридора валялась одинокая неуместная леопардовая туфля на высоком каблуке. На кухонном столе – недоеденный салат, объедки колбасы, полупустые рюмки, лежащая на боку бутылка «Absolut». В гостиной беззвучно работал телевизор; играла видеокассета с мудацким фильмом «Красотка», который Витя не смотрел, но заочно презирал.

Крюгер постоял посреди комнаты. Вернулся на кухню. Взял со стола пустую бутылку из-под водки. Снова пошел в гостиную. Со всей дури хуйнул «Absolut» в лицо Джулии Робертс.

Из-за грохота и звона бьющегося стекла не услышал, как в коридоре за его спиной открылась входная дверь.

95

Оболочка Кочана кидалась на то, что больше не было Олейниковым, била, отскакивала, – с бешеной скоростью, не выпрямляясь, опираясь на ступни и ладони, как обезьяна.

Ни один из ударов не производил видимого действия.

Иногда Кочан замирал, прекращал улыбаться, ошалело озирался по сторонам, но через несколько секунд снова бросался в атаку.

Спавший под курганами не мог находиться в нескольких местах одновременно.

Выражение бесстрастного лица того, что больше не было Олейниковым, изменилось. В ничего не выражающих глазах появился отблеск интереса.

Сарматский демон не понимал, что происходит. За тысячи лет своего существования он еще не встречал человека, способного дольше нескольких секунд выдержать ярость степного трикстера, которого боялся даже Тамерлан.

Улыбающаяся оболочка Кочана в очередной раз отскочила от своей невредимой мишени, рыкнула, недовольно мотнула головой. Сказала:

– Теперь мне придется сожрать твой разум.

Кочан дернулся, отступил на шаг, выпрямился, непонимающе уставился на незнакомого пацана напротив себя.

Уголки губ того, что больше не было Олейниковым, поползли вверх. В глазах засветились проблески подземного ужаса.

Кочан похолодел, попятился, не отрывая глаз от расцветающей на чужом лице улыбки демона.

Улыбка остановилась на полпути.

Губы того, что больше не было Олейниковым, дернулись и застыли. Медленно вернулись к состоянию беспристрастной маски.

Взгляд снова стал пустым.

Кочан так и не понял, что́ сейчас произошло – или не произошло. Всё, что случилось с момента, когда он выскочил из кустов отбивать Крюгера у странного пацана, вспоминалось обрывками, мутными образами, всплесками сознания.

Он непонимающе посмотрел на свои руки: окровавленные, со стесанными костяшками.

Отстраненно подумал, что нужно съебывать, – но ноги не слушались, колени дрожали, как после лютой тренировки в качалке.

То, что больше не было Олейниковым, вынуло из кармана окровавленный грязный штопор.

Сделало шаг навстречу.

Застыло, глядя поверх плеча Кочана, словно что-то вспомнив.

Вдруг развернулось и быстрым шагом двинуло в сторону темных девятиэтажек, подпирающих рынок «Шайба».

Кочан не успел обрадоваться своему чудесному спасению (а он на животном уровне понял, что только что едва разминулся со смертью): его разум