Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

Витя выкатился, наконец, на улицу, подорвался было бежать: никуда, вслепую, в темноту, – только бы подальше от разверзшегося вокруг ада.

Дернулся, врос в землю, непонимающе закрутил головой. Будто оказался в кошмарном сне, когда не слушаются ноги, кто-то догоняет, а ты не можешь сдвинуться с места, и отдельно не можешь заставить себя проснуться даже после того, как осознал нереальность происходящего.

То, что больше не было Олейниковым, сгребло в кулак его футболку на спине. Держало, как капкан.

Витя забился, завыкручивался, зашипел. Футболка никак не хотела рваться, тянулась, пережимала горло. Он перекрутился, выдернулся из одного рукава, полуобернулся, попытался разглядеть напавшего.

Странный пацан, которого Крюгер не видел ни с подвальными, ни с ларечными, ни вообще когда-либо раньше в своей жизни, смотрел на его ужимки безучастно – только слегка наклонил голову, как любопытная собака.

Они впервые встретились взглядами.

Витя прекратил дергаться.

Понял, что – всё.

Вот теперь действительно, по-настоящему – всё.

В скулу того, что больше не было Олейниковым, врезался кулак.

Витя, пребывавший в состоянии предельной ясности, обратил внимание: били не слишком сильно, но умело, явно не в первый раз. Человек, которому неожиданно стукнули по ебучке, по всем понятиям должен был бы упасть на жопу, отдернуться или как минимум моргнуть.

Странный пацан не сделал ничего из перечисленного.

Вынырнувший из темноты Кочан шипел и тряс отбитой (или сломанной?) правой кистью: ощущалось, как будто со всей дури въебал в кирпичную стену.

Зашипел:

– Слышишь, отпусти его! Че за постановы! Ты откуда сам? С Северного? С Шайбы?

Витя был благодарен Кочану за неожиданную подписку, но понимал: нет, не спасет это уже сегодня никого. И ничего не изменит.

Он так и не мог отвести глаз от нечеловечески спокойного странного пацана.

И не увидел, как лицо Кочана начала растягивать демоническая улыбка.

Зато Витя услышал знакомый голос:

– Нам некогда.

То, что больше не было Олейниковым, отшвырнуло Крюгера в сторону, – он влетел в кусты, врезался в дерево, несколько раз перекатился через себя. Сразу вскочил, замер, затрясся. Может, послышалось? Может, у него из-за всех последних событий наконец-то поехала крыша?

Улыбающаяся оболочка Кочана посмотрела на него из темноты. Сказала сквозь демоническую улыбку:

– Беги.

Ринулась в атаку на странного пацана.

Витя побежал.

90

В ушах Шамана звенело, голова шла кругом. На улице продолжался рамс: орали, стреляли, билось стекло.

В доме было темно, только в зашторенные окна чуть добивал уличный фонарь, из-за которого по полу расползались стремные корявые тени.

Он поднял глаза и не сразу сообразил, что́ видит.

Берта смотрела на валяющегося на полу Сашу сверху вниз – вываленный язык, уши торчком, безмятежное (и слегка придурочное, вдруг подумал Шаман) выражение морды. Собака ровно дышала и роняла на пол слюни, словно не она минуту назад еще билась в истерике.

– Мам, – вдруг вспомнил Саша. Послушал тишину. Проскулил еще раз: – Ма-а-ам?

Он услышал странное шипение, фонящее под звуками перестрелки на улице. Пополз на карачках в сторону маминой комнаты. Берта пошла следом, размеренно цокая когтями. «Оглохла, что ли?» – мелькнула мысль. «Или сошла с ума? Может же собака ебануться?»

Мама, как всегда, сидела лицом к телевизору – именно из него доносилось шипение и потрескивание статики. Шаман подобрался, начал вставать, открыл было рот, чтобы что-то сказать, – и замер.

Хаос черно-белых черточек на экране зажужжал громче, задергался, – словно старался вырваться из тесной коробки телевизора.

У Саши встали дыбом волосы на затылке и руках.

Экран вспыхнул белым светом.

Силуэт, высветившийся на нем, Шаману было не видно – загораживала мама.

Но он уже всё понял.

Берта добродушно фыркнула и улеглась рядом с ним на пол: по-щенячьи, на пузо, вытянув задние лапы подушечками вверх.

За окнами на мгновение стало очень тихо.

Потом снова грохнули выстрелы – только теперь не хаотичные, а четкие, как отмеренные метрономом.

* * *

Улыбка перелетала с лица на лицо, не задерживаясь ни на одном дольше нескольких секунд.

Главный ишак улыбнулся – и воткнул нож, который всё это время выковыривал из голенища сапога, себе в шею.

Один из черных риелторов улыбнулся – и, не глядя, дважды выстрелил в темноту, еще один раз – в голову своего коллеги, и последний раз – в свой висок.

Предпоследний оставшийся в живых ишак недоуменно огляделся.

Расплылся в нечеловеческой улыбке.

Ловко, одним движением перевернул охотничье ружье стволом к своему лицу, скинул с правой ноги раздолбанный паленый кроссовок «Abidas» и нажал грязным большим пальцем спусковой крючок.

Губы последнего оставшегося в живых ишака не успели даже расплыться в улыбке: он схватился за левую сторону груди, захрипел, зашатался, сложился и осел.

Леха застыл – на карачках, с пучками ваучеров в кулаках. Опасливо огляделся. Неуверенно выпрямился, стоял один в свете фонаря в окружении полудюжины трупов.

Ветер крутил вокруг его ног смерчики из разноцветных бумажек.

* * *

Силуэт выглянул из-за неподвижного маминого плеча.

Губы телевизионного экстрасенса растягивала хорошо знакомая Саше демоническая улыбка.

Она начала увеличиваться. Быстро заняла весь экран. Едва не выплеснулась за его пределы. Сложилась в одно слово:

– Беги.

Саша побежал.

91

Пух не сразу понял, что́ произошло: он успел отвыкнуть от ощущения не-присутствия в собственном теле.

Вокруг ничего, кажется, не изменилось. За окном – темно, в квартире пахнет спиртом и злосчастными котлетами, из кухни доносятся завывания отца и умиротворяющее курлыканье мамы.

Аркаша опустил глаза на раскрытую общую тетрадь и выронил ручку.

Посреди еще минуту назад чистого разворота криво, глубоко, с порванной от нажима в нескольких местах бумагой, в несколько слоев было намалевано огромными печатными буквами одно слово.

«БЕГИ».

Аркаша побежал.

92

Новенький отлетел в сторону, как маленькая собачка, которую с силой дернули за поводок. Покатился по полу, врезался в кровать. Отсушил локоть, треснулся виском… В ушах звенело, в глазах двоилось.

Поднял голову, непонимающе заозирался, начал отползать, стараясь вжаться в пол.

Один из охранников без сознания лежал у входа в спальню бесформенной кучей, запутавшись в сдвинутых кроватях. Второй качался посреди комнаты, монотонно выл и разглядывал свои окровавленные ладони. Разжал их. Проводил невидящими глазами горсть липко выпавших зубов. Снова завыл и замотал башкой, как раненый слон.

Нина Артемовна стояла на невозможной двери, глядя на Новенького и улыбаясь нечеловеческой улыбкой. Костяшки ее пальцев были стесаны в мясо.