Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

На улице было так тихо, что через открытое окно доносился хищный шелест плакучих ив.

– Братан, окно закрой, – сказал Саша из коридора. – Дует. И есть, я не знаю, свечка или что-то? Надо посмотреть, что с Новым.

– Да включат сейчас, наверное, – Аркаша отпустил наконец дверь.

– Свет уже не вернется, – ответил с пола Степа паучьим голосом.

Шаман отдернулся. Пух и Витя хором сказали «блять».

Новенький завозился, закашлялся уже совсем не демоническим образом. Потом, судя по звукам, его вырвало.

Теперь сквозь нечеловеческую улыбку, контуры которой различались даже в потемках, заговорил Саша.

– Что вы с собой сделали?! – в голосе демона звучало отвращение. – Ваши души больше не чисты. Вы перемазаны в такой же грязи, как все остальные. Изнутри и снаружи.

– Ой, нахуй иди, – отозвался Витя, возившийся в кухонных ящиках. – Ты где шароебился столько времени?! Ты нас бросил, когды ты был нам нужен. Сами справлялись, вот и перемазались.

– Вы даже друг другу не были нужны, – ответила оболочка Шамана. – Как выяснилось, вас объединял только я.

– Да прям, – Крюгер нашел две пузатые оплавившиеся свечки, защелкал обнаруженной на столе зажигалкой; она шипела, пускала искры, но гореть не хотела. – Я с родителями, то есть с отцом, сюда переехал, а потом началось то одно, то другое… А так бы я давно на старый район тасанул, словился бы с этими двумя долбака́ми…

– Да что ты говоришь?! – взбесился Пух. – Типа, только у тебя всякая хренотень происходит, да?! Еще одолжение делает – так и быть, приеду, найду, как время будет!

– А сам чего не нарисовался? – огрызнулся Витя.

– Куда?! Посторонних людей на улицах спрашивать про мальчика Витю Сухомлина?! Ты ни адреса не оставил, ни телефона, нихрена!

– Да ты лох просто, Пуханыч. Вон, Санька́ бы дернул, он бы точняк сообразил, где чего. Вы ж соседи с ним, по-любому каждый день видитесь.

– Не видимся, – мрачно ответил Шаман.

Он так и сидел в прихожей на полу, привалившись спиной к стене.

– Ну и дебилы, – сказал Витя. Расплылся в демонической улыбке. Добавил: – И никому из вас не пришла в голову мысль повидаться с другом, оказавшимся в аду.

– Это не был ад, – вскинулся Степа, заговоривший впервые с момента, как оказался в квартире.

Осекся.

Все замолчали.

Все знали, что это был ад.

Крюгер наконец зажег свечи, переведя на это с десяток ломких спичек с крошащимися головками. Кухня, несмотря на срач, сразу стала уютной и какой-то нереальной, как сказочной.

Пух опустился на табуретку, подцепил пальцами с тарелки завернувшуюся пластинку сыра и задвигал челюстями. Не доел, положил на место: сыр был жесткий и противный. Потянулся к оливкам, которых он никогда раньше не пробовал, – но передумал.

– Так нет, – не унимался Крюгер, вынырнувший из розовой ваты. – Стоять! Где ты там? Ты сам-то чего нас не нашел?! Только выебываться мастер. Ты где был, еще раз спрашиваю?

Он мимолетно улыбнулся, дал себе несильного леща, ойкнул и с недоумением посмотрел на собственную ладонь.

– Я думал, что обрел свой мир, – сказала оболочка Пуха.

– Вот и вали обратно в свой мир, – ответил Шаман. – Столько справлялись без тебя – и дальше справимся.

Встал, отряхнул штаны, протянул руку Новенькому. Тот непонимающие смотрел несколько секунд, потом ухватился за Сашину ладонь, неловко выпрямился.

– Моего мира больше нет, – Витя снова улыбался. – И вашего тоже скоро не будет. И справляться будет некому и не с чем.

Пух выпучил глаза. Степа начал что-то говорить. Саша прошипел себе под нос ругательство. Крюгер заозирался:

– Чего он там?! Что он пизданул? Я не слышал!

Ему никто не ответил.

Новенький вдруг спросил в пространство:

– А зачем тогда ты нас собрал?

– Чтобы, – улыбнулась оболочка Пуха.

– С вами, – продолжила оболочка Вити.

– Попрощаться, – закончила оболочка Шамана.

99

Психиатр встряхнул ладонью: затекла кисть, в блокноте заканчивались листы, – надо было бы сгонять конвойного за писчей бумагой в канцелярию, но не хотелось перебивать маньяка.

Старик, еще недавно изображавший из себя великого немого, рассказывал поразительные вещи.

– Сорок две прерванные жизни – это немного по меркам муравейника. Каждый день во много бо́льших количествах смерть встречают больные, пожилые, жертвы несчастных случаев. Эти смерти – не слышны, они не колеблют мембрану. Но когда жизни отняты с целью, каждая из них на шаг приближает явление. Каждая капля крови, каждый разрез, каждый вскрик делает мембрану тоньше.

«42 жертвы?! – строчил психиатр. – Серия? Ростов? Мембрана, явление – уточнить».

– Когда орудий становится больше, – продолжало то, что больше не было Тельманом Денисовичем, – громкие смерти звучат в унисон и становятся путеводным сигналом.

«Больше орудий, прест. группа? Секта, банда».

– Белый шум тихих смертей прорезает гул сирены, указывающей точку назначения. Каждую минуту сирена становится громче. Сейчас ее – уже не заглушить.

Психиатр, не меняя выражения лица, черкнул несколько вопросительных знаков. Воспользовался паузой, спросил:

– Позвольте вернуться к вашему недавнему утверждению. Вы, м-м-м, сказали, что больше не являетесь человеком. А кто же вы тогда, позвольте поинтересоваться?

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, ответило:

– Вы скоро это узна́ете. Сирена ревет на максимальной громкости. Мембрана больше не выдерживает многоголосого крика смерти. Явление начинается.

100

Пацаны сидели на кухне.

Крюгер покидал родительские тарелки в раковину прямо с объедками, нашел и запалил еще одну свечу (уродского, оплавившегося до жопы Деда Мороза), распотрошил и вывалил на стол большую упаковку «Wagon Wheels», начал было возиться с чайником.

– Братан, не надо, не полезет сейчас, – дернул его за футболку Шаман. – Сядь, не рыпайся.

Витя хотел было огрызнуться – но заткнулся, рухнул на табуретку и притулился к стене. На него вдруг свалился весь бесконечный сегодняшний день: с подвалом, ларьком, резней, побегом, родительским предательством, стремными заявами спавшего под курганами… Он яростно протер глаза ладонями, несколько раз с силой моргнул, сказал:

– В смысле, «прощаться»? Что за хуйня?! Почему «мира не будет»? Типа, война? Или конец света?

Пух фыркнул: ни в какой конец света он не верил. Нет, он читал, конечно, что через шесть с половиной лет, в двухтысячном году, компьютеры не справятся с переводом календаря – и либо начнут делать ошибки в вычислениях, либо и вовсе полностью выключатся. Но, во-первых, двухтысячный год еще черт знает когда будет! А во-вторых, компьютеры есть только во всяких институтах, лабораториях и дома у очень богатых людей, так что сильного вреда человечеству и особенно ему, Аркаше, они причинить не смогут при всём желании.

Было всё равно как-то неуютно и страшновато.

Он посмотрел за окно: может, где-то уже