Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

Нет, фонари нигде не горели, дома́ так и высились темными силуэтами, едва выделяясь на фоне безлунного и беззвездного неба.

Аркаша вдруг дернулся.

– А который сейчас час, кто знает?

Стоявшие на кухонной полке электронные часы, естественно, не работали.

Шаман потряс голым левым запястьем – типа, «ничем помочь не могу».

– Да какая, блять, разница?! – рявкнул Витя. – Поздно уже. Или рано.

Аркаша тему развивать не стал, но испугался еще сильнее. Он рано просыпался – и знал, что по-настоящему темная летняя ночь в Ростове длится часа три-четыре, не больше: по всей логике, сейчас уже должно было бы светать.

Вскинулся, обратился к кухонной темноте:

– Да, что происходит?! Раз уж начал, то рассказывай!

Замолчал, услышав собственный голос: резкий, писклявый. Испуганный.

Вместо демона ответил Степа.

– В интернате что-то случилось. Одного пацана убили, второй… Пропал.

– Ой, да в каждой школе кого убили, кто пропал, – Витя сам не понимал, зачем он говорит то, что говорит. – Кругом пиздец, маньяки, бандиты…

– И дверь, – не обращая на него внимания, продолжил Новенький.

Пух издал сдавленный звук. Щелкнул горлом, кашлянул, спросил:

– Та самая?

Новенький кивнул. Уточнять было не нужно.

– Вы без меня, я погляжу, окончательно ебанулись тут, – не унимался Крюгер. – Какая еще дверь?! Во что вы встряли?

Шаман вскочил.

– Всё, пацаны, реально, у меня там с мамой и братом непонятки, я пойду. Потом словимся, потрещим. Двери какие-то, вы чего, вообще?!

Рванул прочь из кухни, начал шумно обуваться.

Аркаша впервые с момента, как (в последний раз) открыл общую тетрадь, вспомнил о родителях. Они же там, наверное, беспокоятся: сын вскочил, среди ночи куда-то убежал, ни здрасьте, ни до свидания… Подумал: «Да наплевать им, сидят, кудахчут про отцовские мнимые увечья». Отругал себя: может, надо пойти вместе с Шаманом в сторону дома, успокоить отца с матерью, а завтра утром уже на свежую голову вернуться к Крюгеру?

Вспомнил про невозможную дверь, которую, оказывается, Новенький тоже видел.

Что-то тут было не так.

Это была его дверь.

Его собственная – и больше ничья.

101

– Я правильно понимаю, что вы и ваши, м-м-м, соратники, – аккуратно выбрал слово психиатр, – приближаете некое событие?

– Вы снова не слушаете. Явление – уже началось. Орудия почти завершили свою единственную цель. Сегодня вы увидели свой последний рассвет.

– То есть вы действуете согласно чьей-то чужой воле? – светило подавило зевок, привычно пропустив мимо ушей смутную угрозу в свой адрес.

Собеседник начал путаться в собственных утверждениях. Нить и без того не слишком связного разговора терялась.

Было, кажется, уже очень поздно, – удивительно даже, что его с обвиняемым до сих пор не побеспокоили.

(За полтора часа до этого молодой следователь открыл невозможную дверь, появившуюся в стене столовой ближнего ПТУ на улице Горького. Жизнь усатого следователя прервалась несколько минут спустя: то, что больше не было его коллегой, проломило ему голову рукояткой табельного «Макарова».)

– Наконец-то вы близки к пониманию, – в ровном голосе того, что больше не было Тельманом Денисовичем, прозвучал отголосок удовлетворения. – Осталось полшага. В какой степени орудием вашей воли является ваша рука? Осознанно ли она повинуется вам, когда вы приказываете ей отрезать кусок мяса перед ужином? Или является немым продолжением вашей нервной системы и орудием вашего голода?

«Начинается петрушкино счастье», – неприязненно подумало светило психиатрии. По его опыту, маньяки любили заниматься казуистикой уровня первокурсников философского факультета: задаваться вопросами про «тварь дрожащая или право имею» – и неизменно отвечать самим себе, что полное право на всё что угодно им, конечно же, дано.

Возможно, он ошибся, и из собеседника не удастся выудить не только новую научную дисциплину, но и завалящую публикацию в академическом журнале… Такие неудачи в его практике случались чаще, чем хотелось бы.

– К сожалению, скоро я вынужден буду завершить наш разговор, – сказал странный старик, не дожидаясь ответа на свою предыдущую реплику.

Психиатр приподнял бровь.

– Спешите куда-то?

– Я испытал нечто, чего не испытывал никогда раньше, – продолжило то, что больше не было Тельманом Денисовичем. – Меня коснулось чужое нематериальное присутствие. Явлению оно помешать не сможет, потому что явлению уже не сможет помешать ничто. Но от меня требуется задуть это присутствие, как свечу.

102

– Что это был за пиздец в ларьке-то? – вяло спросил в никуда Крюгер. – Я думал, всё, кабзда мне. Там, по ходу, человек пять за три минуты по бороде пошло.

– Помните, когда мне была нужна человеческая жертва? – неожиданно спросила оболочка Шамана из прихожей.

Помнили все, но кивнул только Пух, за малым не шагнувший в прошлом году с крыши в колодец темного двора.

– То, чему ты стал свидетелем, было актом кровавого жертвоприношения. Одним из многих тысяч, произведенных в последние недели, – продолжил демон. – Это началось в тонких местах, но теперь происходит во всём вашем мире.

Степа вспомнил убитого Ишханова, не бывшего больше Олейниковым Олейникова и невозможную дверь.

Крюгер собирался было снова сказать какую-то гадость, но вместо этого неожиданно для себя сдавленно спросил:

– А кому, ну, приношение?

– Дикому богу, – буднично сказал Степа паучьим голосом, – чей голод невозможно утолить. И который уже присосался к этой реальности.

– Кому-кому?.. – Саша высунулся из коридора на кухню.

Мотнул головой – с понтом, послышалось непонятно что.

Выходить на улицу ему как-то резко перехотелось.

– Двери, которые вы видели, – продолжила оболочка Вити, – это обманки, которыми дикий бог превращает людей в свои орудия.

– Это кто сказал?! – подкинулся Пух. – Может, ты просто из головы всё придумал и врешь нам тут почем зря! Не собираюсь я быть никаким орудием, я просто посмотрю – и всё!

Он резко замолчал, выпучил глаза, испуганно оглядел друзей. Степа скрючился на табуретке, безучастно глядя на грязный пол у себя под ногами. Шаман замер в одном кроссовке, вцепившись в притолоку. Витя безмятежно улыбался демонической улыбкой.

– Вы очень простые существа. Бо́льшую часть мерзостей вы совершаете по собственной воле. Разница только в том, что одни убийцы придумывают себе поводы, а другие – оправдания. Так происходило тысячелетиями. Дикому богу нужно было только разместить для вас свои приманки.

– На себя посмотри! – Аркашу затрясло. – Можно подумать, ты у нас дофига…

– Так, стоп, – вклинился Шаман. – А потом что будет? Ну, когда он окончательно присосется.

– Ничего, – сказала оболочка Степы. – И никого. Он сожрет всё.

Вынырнувший из розовой ваты Витя замотал головой.

– Пацаны, расскажете потом? Он заебал на меня переключаться на самом интересном месте…

– А тебя, типа, не сожрет?! – не обратил на Крюгера внимания Пух. – Ты у нас лучше всех,