Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

Открылась дверь цеха «Окна-Дон», откуда вышло то, что больше не было помощником Ротаря по производственным вопросам.

Открылась дверь частного дома на улице Амиряна, откуда вышло то, что больше не было подполковником милиции Эммануилом Александровичем.

Открылась дверь подъезда пятиэтажки на улице Греческого города Волос, откуда вышло то, что больше не было учительницей химии школы номер 43 Ольгой Валерьевной по прозвищу Гитлер.

Утонувший в бездонной ночи город не дышал.

Спавшие перестали видеть сны.

Бодрствующие сжались в предчувствии того, что было совсем рядом.

Кошки заползли под шкафы и кровати. Собаки забились в углы.

В других городах и странах тысячи орудий дикого бога повернулись в сторону, где за многие километры от них находился Северный жилой массив. Замерли. Остановились на полушаге, на полудвижении, – несколько их жертв разминулись со смертью на считаные секунды.

Это больше не имело значения.

106

Шаман опустился на кухонную табуретку, оперся локтями на стол и опустил голову. Последние слова Крюгера звенели в ушах: «Только без меня!».

Подумалось: может, и правда лучше без нас.

Всех нас.

Зачем суетиться, если всё без толку? Чтобы пережить очередной пиздец, как в прошлом году, и сразу погрузиться в следующий, еще более беспросветный? Каким-нибудь чудом выбраться и из него, и угодить во что – во взрослую жизнь?

Саша скривился. За последние месяцы он понял, что взрослые бесконечно творят такую же, если не худшую, хуйню, как он и его ровесники.

Все, кого он знал, окончательно запутались в своих жизнях.

– Э! – сказал Крюгер окружающему их мраку. – Ну и где ты шароебишься? Делать-то нам дальше что?!

Никто не ответил.

Ноги свечного Деда Мороза расплылись по клеенке белесой лужей, фитиль испустил последнюю струйку дыма и погас. Стало еще темнее.

Пух, пряча глаза, завертелся на своей табуретке. Сказал нарочито беззаботным голосом:

– Вить, а можно я в серванте свечи поищу?

Он не знал, есть ли у Сухомлиных сервант (хотя, по его опыту, сервант был у всех) и откуда там могут взяться свечи, но с зовом невозможной двери справляться больше не мог.

Тот Крюгер, которого Аркаша знал с первого класса, сказал бы какую-нибудь гадость, обозвал друга лохом, тупо пошутил или всё это сразу. Сегодняшний Крюгер вяло махнул в сторону гостиной.

– Только это, там осколки на полу. Наебнешься – я тебя в больничку не попру.

В любой другой ситуации Аркаша отказался бы от идеи шляться по чужой темной квартире, усыпанной к тому же осколками, от которых можно было заработать заражение крови. Сегодня он молча встал и вышел в коридор.

Шаман вдруг спросил:

– А Новый где? Только что же тут был.

Витя повернулся, начал что-то говорить, осекся и замер.

Табуретка, на которой еще недавно сидел Степа, была пустой.

107

Новенький стоял в ванной комнате квартиры Сухомлиных, закрыв глаза и уперевшись лбом в прохладное зеркало над раковиной.

Замер ненадолго, затаив дыхание.

Отстранился.

Посмотрел туда, где должно было находиться его отражение.

Даже в кромешной тьме Степа знал, что отражение улыбается нечеловеческой улыбкой.

Спавший под курганами сказал из зеркала:

– Я не знаю, что из этого выйдет. Я знаю только одно: этот мир доживает свои последние минуты. Я могу только попробовать. Но я не смогу этого сделать без тебя.

Новенький молча кивнул. Он снова мог говорить, но больше не хотел этого делать. В молчании было спокойнее и теплее.

– Хорошо, – ответил из отражения демон. – Но сначала мне необходимо сделать два очень важных дела. Я скоро вернусь.

Степа почувствовал, что улыбка из зеркала исчезла.

И сразу же увидел в отражении отблеск теплого света, пробивавшийся из-под возникшей за его спиной невозможной двери.

Света, в котором ждало всё, что отняла у него несправедливая и лютая реальность.

Которой Степа больше не был ничего должен.

108

Чтобы лишний раз не светить жалом на вечно загруженной трассе М–4, Ротарь двинул в объезд: через Стародеревянковскую, Тимашевск и Медведковскую. Так до Краснодара было ехать километров на тридцать дольше, зато вокруг были только поля, одноэтажные поселки и чахлые лесополосы.

(Такие же, как та, из которой недавно выбралась Ляся.)

Двухполосная узкая дорога неслась навстречу «ленд-крузеру». Ни одного фонаря на протяжении десятков километров, ни одной встречной машины, ни одной живой души вокруг – в свете фар даже не сновали обычные в этих местах зайцы и мыши-полевки.

Пассажиры спали, причем Сухомлин с бульканьем храпел, а с заднего сиденья несло конкретным перегаром. Ротарь сдавленно, сквозь зубы, зевнул и посмотрел в зеркало заднего вида: Лясю, сонно привалившуюся к двери, всё это, кажется, не беспокоило.

Подумал: надо, наверное, остановиться, подышать, чтобы не срубило за рулем. До Краснодара оставалось, по ощущениям, с полсотни километров; Ротарь планировал приехать туда утром, закинуть спутников на квартиру к старому оконному клиенту, по совместительству бывшему РИСХМовскому однокурснику, двинуть по своим контактам поводить жалом. По уму, надо было еще выкроить хотя бы пару часов сна: после похищения Ляси, ее поисков, чудесного возвращения, лихорадочных сборов и побега из города он почти не спал.

Ротарь снова зевнул, ущипнул себя за переносицу и покосился налево, в непроглядный мрак – восток, по всей логике, давно уже должен был начинать розоветь приближающимся рассветом. Посмотрел на часы на приборной панели «крузака»: те в какой-то момент умудрились сломаться; обе стрелки безжизненно болтались в такт дорожной тряске. Поддернул к глазам левое запястье: экран часов «Casio» со встроенным калькулятором тоже умер. Батарейки, что ли, сели? Менял же вроде недавно. Черт знает что!

Ротарь вдруг понял, что ему нужно прямо сейчас обнять дочь.

Сбавил газ, остановился на узкой обочине. Люба открыла глаза, заворочалась на пассажирском сиденье, издала вопросительный звук.

– Спи-спи, я сейчас, – вполголоса сказал Ротарь.

Не выключая двигателя, вышел, обогнул «крузак», аккуратно открыл пассажирскую дверь.

Отстегнул Лясю, взял ее на руки, уткнулся носом в белобрысую макушку, закрыл глаза.

Успел подумать, что ночь подозрительно тихая: молчали сверчки, птицы, не гавкали собаки на дальних хуторах. Единственным звуком в затаившем дыхание мире был храп главного инженера.

Ротарь провалился в розовую вату.

– Я думала, ты про меня забыл, – сказала девочка, не открывая глаз. – Я очень скучала.

– Я же обещал вернуться, – ответил спавший под курганами.

– Мы еще когда-нибудь увидимся?

– Нет.

– Но ты же всегда будешь моим другом?

– Да.

Улыбающаяся оболочка Ротаря замолчала.

Они стояли посреди безбрежной ночи.