Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

Уголки губ оболочки Кочана поползли вниз.

Демоническая улыбка на его лице была перевернутой – и от этого еще более страшной.

Спавший под курганами всхлипнул.

Заплакал.

96

Пух не сразу узнал Витю: за полгода, что они не виделись, тот осунулся, стал угловатым и костистым, и, самое главное, лишился своей кучерявой шевелюры – теперь он был пострижен, как говорили в школе, «под зэка».

Витя не сразу узнал Пуха: за полгода, что они не виделись, тот вырос на полголовы (или же перестал сутулиться). Он не то чтобы сильно похудел, просто больше не выглядел лоховатым пухляшом; отдельно этому способствовали желтоватые контуры недавнего фингала.

В обоих проще было различить черты будущих молодых мужчин, чем недавних детей.

Аркаша заозирался, оглядывая незнакомую квартиру, куда его привел спавший под курганами. Дернул носом и сказал:

– Вить, а чего спиртом воняет?

– Да тебя, блять, забыл спросить, чего! Надо – вот и воняет!

Друзья уставились друг на друга.

Вдруг одновременно заржали.

Неожиданно для себя Аркаша сделал два шага вперед и сгреб Крюгера в неловкое, но мощное объятие.

Витя обнял его в ответ.

Постояли молча.

– Фу, Пухан, ты потный, как скотина, – выдрался Витя. – Провоняюсь весь!

– От тебя от самого как от бича пасёт, – заметил Аркаша. – И в говне каком-то весь! Где ты лазил?!

Витя оглядел себя: он действительно был перемазан пылью с пола ларька, стремными коричневыми пятнами (своей и чужой кровью), зеленью кустов и еще какой-то дрянью. Растянутая мятая футболка висела на одном плече почти до локтя; руки, шею и лицо покрывали царапины.

Ответа Пух не получил: в прихожую из подъезда вломился запыхавшийся Шаман.

– Только давайте без обнимашек больше, – сказал Крюгер вместо приветствия.

В действительности его захлестнула волна давно забытых эмоций: облегчения, радости, надежды, умиротворения. Витя просто никогда не умел такие эмоции выражать.

– Пацаны, вы в поряде? – спросил Шаман, пропустив мимо ушей странную реплику про обнимашки. – В городе какая-то жопа творится.

Шаман тоже изменился. Он нехорошо, в пузе и щеках, поправился; в то же время как-то уменьшился, сжался, потух…

– Ой, Саша, я бы тебя и не узнал, – ляпнул Пух.

– Я, братан, себя сам не узнаю, – спрятал глаза тот.

Оба очень хорошо помнили, как прошла их последняя встреча на Подбельского несколько недель назад.

Оба решили сделать вид, что никакой встречи – не было.

– Что вы там бормочете, гомики лесные? – рыкнул Витя, очень старавшийся не разрыдаться от счастья и облегчения. – Пошли на кухню, чаю попьем. У нас там эти были, как их, «Wagon Wheels». Я такое не жру, сладко слишком, а вам как раз нормально!

Пух, очень любивший пухлые шоколадные печенья с ковбойским фургоном на этикетке, оживился. Двинул в сторону кухни, заглянул туда, сморщился.

– Тут бы это, прибрать надо. А где родители? На дачу уехали?

Крюгер уже набрал воздуха, чтобы сказать какую-нибудь гадость, – но его перебил так и стоявший в коридоре Саша:

– Какой чай, вы поехали совсем уже?! Что происходит? Почему мы здесь? Где этот демон или кто он там?! Я не могу тут долго, у меня дома – пиздец!

– У меня тоже, – сказал Пух.

– И у меня, – услышал себя Крюгер.

Шаман злобно зашипел, развернулся и сказал через плечо:

– Короче, потом побазарим, я пошел.

Рванул входную дверь.

Увидел неизвестно сколько уже стоявшего за ней Новенького.

Степа покачнулся, схватился за дверную ручку. Булькнул горлом, словно его вот-вот вырвет. Осел, ввалился в коридор.

Пух громко ойкнул.

В эту секунду пацанов поглотила тьма.

97

– Вас погубило излишнее любопытство, – сказало то, что больше не было Тельманом Денисовичем.

– Меня? – переспросил психиатр, стараясь не показать своего удивления и радости; он, по правде говоря, уже и не ожидал, что подозреваемый отреагирует на его слова.

– Вас всех, – собеседник звякнул наручниками, пытаясь пошевелить руками. – Вы открывали двери, которым для вашего же блага следовало бы оставаться закрытыми. Вы возомнили себя вершиной пищевой пирамиды, венцом творения, самыми опасными хищниками. В своей гордыне вы перестали обращать внимание на запреты, забыли о вековечном страхе, стали вести себя как избалованные дети – и думать, что так будет продолжаться бесконечно. Но избалованные дети либо поневоле учатся смирению после травм и трагедий, либо не доживают до зрелости. И вам уже поздно чему-либо учиться.

– Так-так, очень интересно, – пробубнил психиатр, лихорадочно заполнявший свой блокнот ровными линиями текста. – А «нам» – это кому? Сотрудникам, так сказать, правоохранительных органов и родственных им учреждений? Или какой-то более широкой категории лиц?

Свет в камере несколько раз моргнул, ненадолго померк, но через пару секунд снова вернулся к изначальному мертвенному люминесцентному тону. Где-то за стенами едва слышно загудело, завибрировало, – в недрах СИЗО включился дизельный генератор.

– Вы продолжаете подтверждать мою правоту, – спокойно ответило то, что больше не было Тельманом Денисовичем. – Или просто меня не слушаете, преследуя свои эгоистичные цели – что, впрочем, по сути одно и то же. Нет, вам – это людям.

– А вы у нас, получается?..

Вопрос повис в воздухе: психиатр хотел подтолкнуть подозреваемого к очевидно шизофреническому монологу, а не вкладывать слова в его уста. Все-таки не просчитался!.. Здесь явно очень интересный случай: мания величия, маниакальные тенденции, гиперфиксация на, судя по всему, ветхозаветной концепции воздаяния. И при этом как чисто, грамотно говорит – явно не малахольный, наслушавшийся по телевизору умных словечек!

Он поднял глаза от блокнота и встретился взглядом со стариком.

Тот спокойно сказал:

– Я больше не человек.

98

– Что случилось?! Пробки вылетели? – затараторил Пух; он вцепился в кухонную дверь и захлопал глазами, пытаясь привыкнуть к темноте. – Надо, наверное, сходить в подъезд вкрутить, только я не знаю, как. Может, к соседям постучаться?..

– Это веерное отключение, – авторитетно сказал Витя. – Вон, смотри, весь район ебануло.

За окном действительно было видно только контуры черных многоэтажек. Насколько хватало глаз, не горел ни один уличный фонарь, ни одно окно. Даже светофоры не мигали желтым – висели мертвыми ульями на своих столбах.

В городе в последние годы и в самом деле регулярно отключали электричество. Волнами, в непредсказуемое время, но чаще всего ночью: экономили распределительные мощности. Пух вспомнил, что родители регулярно на эту тему ругались и собирались писать письма в газеты «Молот», «Наше время» и «Аргументы и факты на Дону», но сам внезапной темноты почти не заставал – он с раннего детства привык ложиться рано, и начиная с десяти вечера тупил и