Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

Наконец, Ляся подняла голову и встретилась с демоном взглядом. Увидела, как одна знакомая улыбка исчезает с другого знакомого лица. Всхлипнула.

Ротарь вздрогнул, завертел головой, испуганно прижал ребенка к груди. Это ж надо так себя загнать: чуть не вырубился посреди дороги! Придурок!..

– Ну всё, всё, – прошептал он и чмокнул девочку в лоб. – Уже скоро приедем, потерпи немножко. Водички хочешь?

Ляся замотала головой.

По ее щекам катились слёзы.

109

Когда то, что больше не было Тельманом Денисовичем, и то, что больше не было конвойным, подошли к подъезду ведомственного дома на Северном, там уже стояло несколько орудий дикого бога.

То, что больше не было Олейниковым, без усилий открыло железную дверь, выдрав с корнем кодовый замок.

Посторонилось.

Пропустило новоприбывших внутрь.

Шагнуло следом.

* * *

Черное небо вдруг покрылось рябью.

Загудело низкочастотным гулом, от которого закладывало уши и двоилось в глазах.

Начало едва заметно вспучиваться, словно из-за его пределов в бесконечную ночь над Ростовом вжималось что-то огромное, непредставимое и бесконечно голодное.

* * *

В кромешной темноте орудия древнего бога друг за другом неспешно поднимались по лестнице на девятый этаж.

Трое.

Потом шестеро.

Несколько дюжин.

В подъезд заходили всё новые и новые.

110

Пух беспокоился напрасно: невозможная дверь ждала его сразу за порогом гостиной, даже не надо было выискивать под ногами упомянутые Витей осколки.

Пацаны в кухне вдруг загалдели, задвигали табуретками.

Аркаша быстро оглянулся: нет, видеть они его не могли. Даже свет, пробивавшийся через коридор из кухни, выглядел блеклым, дрожащим, готовым вот-вот исчезнуть.

Зато свет невозможной двери был сильным, спокойным и ровным.

Он больше не хотел, не мог и не собирался ничего ждать. Дерзко посмотрел на табличку «Не входить!», прошипел «да щас», взялся за круглую ручку, рванул дверь на себя.

Сначала не понял, что́ видит перед собой.

Потом сообразил: берег Гребного канала, ранняя осень прошлого года. Крюгер открывает пивную банку, притараненную с ЦГБ. Нагретая и растрясенная во время прогулки, она обливает его пенным фонтаном. Витя ругается, отплевывается, собирается метнуть банку в воду, но не успевает – Степа выхватывает ее у него, прикладывается, морщится. Следом отпивает Шаман. Потом очередь доходит и до него, Пуха. Крюгер допивает остатки, оглушительно рыгает, ржет, отдувается, вытирает с подбородка пену. Воздух налит последним теплом; солнце намекает, что вот-вот соберется садиться, но пока вокруг ощущение последних часов последнего дня лета – и связанного с ним чуть печального, но всё равно бесконечного и бездонного счастья.

Аркаша замешкался на пороге между реальностью и ловушкой дикого бога, не в силах оторвать глаза от… чего? Воспоминания? Напоминания? Обещания?

Он видел всё это как бы со стороны, словно в то воскресенье на Гребном канале снимал кино невидимый оператор. Наблюдать за собой чужими глазами было странно, но интересно: вот таким его, оказывается, видели друзья?..

Дверная ручка нетерпеливо завибрировала в руке. Вокруг сгустилось ощущение недовольства: как будто комната вокруг злилась на то, что Пух никак не может решиться и сделать шаг вперед.

Гребной канал завибрировал, замер. Невозможная дверь начала показывать Аркаше всю сцену сначала: Крюгер открыл банку, поймал лицом пивной фонтан, подавился, закашлялся…

Пух всё понял.

Еще не успев захлопнуть дверь, Пух осознал, что снова слышит звуки внешнего мира: Шаман с Витей орали и зачем-то ломились в ванную комнату.

– Пухан, блять, ты где шоркаешься?! Сюда иди, – крикнул Крюгер. – С Новым, понял, какой-то пиздец творится! Заперся и не открывает. Ему, по ходу, хуево стало!

Больше не глядя на закрывшуюся невозможную дверь (и не обращая внимания на злые содрогания окружающей ее части реальности), Аркаша выскочил в коридор, – успев все-таки напороться по дороге на осколок расхераченной об Джулию Робертс бутылки «Absolut». Тряхнул ногой, не обратив внимания на порез.

В эту секунду входная дверь содрогнулась от страшного удара снаружи.

111 В Москве

– Можно?.. Я думал, ты уехал уже.

– Да я хуй знает, вроде сначала пожрать хотел съездить, потом в баню думал. В окно посмотрел – а там темно пиздец. И вообще как-то… Давит, короче. Настроение пропало. Посижу, думаю, в конторе. А времени сколько? Часы сломались, веришь.

– У меня, э-э-э, тоже сломались.

– Говно, блять, стали делать в этой Швейцарии. А там чего, пробки выбило? Хули два часа уже как в жопе сидим?

– Не, не пробки. По ходу, по всему городу света нет. Подстанция, может, ебанула.

– От я так и знал, что от Юрмихалыча, долбоеба, толку не будет… Ладно, чего у тебя там?

– Я по той ростовской теме хотел проговорить. Цинканули, что Молдаван из города наре́зал, плюс из Нальчика выражают, так сказать, озабоченность…

– Да и хуй на них, пусть выражают… Ты чего лыбишься?! Я смешное что-то сказал?!

– Тебе снова очень сильно повезло.

– Я не понял сейчас. Кому где повезло? В каком моменте?

– Я собирался проверить, на что ты способен. Подозреваю, что очень на многое, если не на всё. Таких людей я встречал очень мало, и они делились на два типа. При воспоминании о жизни одних поколениями содрогались целые народы. При воспоминании о смерти других поколениями содрогались даже обладатели самых черных душ. Очень-очень редко случалось и первое, и второе.

– Ты чего несешь, еб твою?! Бухло со шмыгой опять мешал, что ли?! Я же предупреждал…

– Я собирался месяцами кормить тебя частями твоего собственного тела за то, что ты сделал с моим миром.

– Сука… Охрана! Але! Там есть кто?!

– Вместо этого твой разум станет моим последним ужином, а чернота хохота – твоим последним пристанищем.

112

– По голове себе постучи! – заорал Витя в сторону прихожей, не прекращая дергать дверь ванной. – Новый, открывай, заебал!

– У вас есть цепочка на двери, или что, я не знаю?.. – забормотал Пух, неуверенно пробиравшийся в темноте прихожей на шум.

Трещали от ударов дверные петли. Металл выгибался. С притолоки сыпалась известка.

Свечи в кухне погасли. Квартира снова погрузилась во мрак – теперь уже окончательно.

– Братан, тормози, не трогай… – договорить Шаман не успел.

Дверь распахнулась, снесла Аркашу и впечатала его в стену. Пух жалобно вякнул, сложился, так и остался валяться беззвучной грудой.

Из подъезда в квартиру начала вдвигаться орда орудий голодного бога. Мешая друг другу, путаясь во вдруг ставшем узким дверном проходе, видя и ощущая свои самые последние цели.

Гул черного неба