Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

весь город

весь мир.

Крюгер отскочил от туалета, кинулся на нападавших: беспонтово, слепо, люто.

Шаман что-то кричал, пытался схватить его сзади за плечи, оттащить, – бесполезно.

Витя месил темноту; удары скользили, не соединялись. Он пару раз в кого-то попал, но ощущение было – как будто случайно ебанул в бетонную стену: раскровил костяшки, ушибся.

– Блять, где ты?! – крикнул в никуда Саша. – Демон или кто ты там! Помоги!

Витя уперся в грудь того, что больше не было Олейниковым, попытался выдавить обратно в подъезд, – как будто пытался сдвинуть с места грузовик.

Обернулся, прошипел через плечо в сторону Шамана:

– Не зови. Он всё.

Сначала Витя ощутил, что его футболка (та самая, грязная и растянутая, в которой он вечность назад в последний раз в жизни спустился в подвал) пропитывается какой-то жидкостью. Облился, блять, что ли?.. Когда только успел? И чем?..

Потом ощутил жжение.

И только после этого понял, что его полоснули ножом. Ничего подобного Витя никогда раньше не испытывал, поэтому отстраненно удивился.

Он покачнулся, попятился.

Рухнул под ноги Шаману.

Саша остался один против дикого бога.

113

Возню в коридоре Новенький слышал приглушенно, как будто она происходила не за тонкой дверью, а через несколько этажей.

Пацаны что-то кричали, суетились. Потом раздался грохот – тоже далекий и нереальный, как будто донесшийся через много толстых одеял. Последовавших топота и ударов Степа уже почти не слышал.

Он развернулся к зеркалу спиной и посмотрел на невозможную дверь, полностью заменившую собой самую обычную дверь, отделявшую ванную от прихожей.

Вдруг ощутил знакомую тяжесть в кармане рубашки.

Вынул птичку, невесть как не потерявшуюся за последние безумные часы.

Посмотрел на нее, освещенную теплым светом из-под невозможной двери: расправленные крылышки, аккуратный клюв, крохотный хвостик. Еще недавно он спросил бы у птички, как ему быть дальше.

Сейчас он прекрасно всё знал и сам.

Степа вернул птичку на место, сделал шаг вперед и открыл невозможную дверь.

114

В голове Шамана пронеслись друг за другом мысли: демон был прав. Происходит что-то чудовищное. Его друзей нет в живых. Ему самому, скорее всего, осталось жить меньше минуты. Он никогда больше не увидит маму, Леху, Берту.

Никогда больше не увидит рассвет.

Саша неосознанно отодвинул правую ногу назад.

Почувствовал, как руки взлетают к плечам.

Разум, которому нечего было делать в бою, начал отключаться – сам по себе, инстинктивно, без улыбок и розовой ваты. Уже прижимая подбородок к груди, Саша успел вспомнить последнюю тренировку: безразличный взгляд Вартана, укоризненный – Марлена Михалыча; пропущенный удар, водоворот сломавшего его нокаута; непривычный, с земли, вид на знакомый ринг.

Тогда он дрался, будучи уверенным в своей победе.

Сейчас он дрался, потому что не мог не драться.

Неважно было, что он давно не тренировался и давно перестал понимать, что́ ему с собой делать.

То, что больше не было Олейниковым, споткнулось о тело Вити, качнулось, поймало на противоходе апперкот в подбородок. Не устояло на ногах, получило вдогонку сокрушительный прямой, врезалось в то, что больше не было лифтером Горяшко, улетело вместе с ним в сторону входной двери.

Саша не чувствовал боли в окровавленных кулаках, ровно дышал в такт ударам, не целился – серьезные боксеры смотрят и бьют сквозь противника, этому учат на самых первых тренировках.

Он не знал, кто ему противостоит.

Не знал, сколько их.

Не знал, как скоро у него закончатся силы.

Не знал, как переживет следующие несколько секунд.

В нем впервые за много месяцев включилась казавшаяся давно стертой программа. То, для чего он был рожден и что у него не могли отобрать ни стасяны из «полтинника», ни брат с его ебучими мутками, ни вся остальная жизнь с ее бесконечными заморочками.

Саша Шаманов вдруг всё про себя понял.

В эту секунду перед ним возникло черное на черном: то, что больше не было Тельманом Денисовичем.

Саша ощутил движение, услышал чавкающий звук, рефлекторно дернул правым плечом к уху.

Боли он не ощутил, даже когда шило вонзилось в его плоть второй, третий, пятый, шестой раз.

115

Степа стоял в ванной перед открытой невозможной дверью и плакал.

На расстоянии полушага от него была залитая утренним светом кухня в доме на 5-й линии Нового Поселения: не тронутая пожаром, с белыми стенами, открытыми окнами. Июльский ветерок перебирал марлевые занавески. Бабушка, еще не слепая, в своих черепаховых очках, сосредоточенно нарезала пласты заранее раскатанного теста для лапши, – Степа откуда-то знал, что сегодня на обед будет его любимый куриный суп с клецками. Машка крутилась у нее под ногами, выгибая спинку и закручивая хвост вопросительным знаком; щурилась, топорщила усы, – не попрошайничала, а просто выражала своим кошачьим способом бесконечную любовь к бабе Гале, дому, своей счастливой нехитрой жизни.

Папа притулился на табуретке в углу стола, чтобы не мешать готовке, – он часто так делал по субботам. Вставал он поздно, когда семья уже позавтракала, и делал себе большой бутерброд, как он выражался, «из чего было»: сегодня – с жопкой от батона вареной колбасы и адыгейским сыром. Не замечал, как сырный сок течет по пальцам, увлеченный позапрошлым номером журнала «Юный техник» (вообще-то, его выписывали для Степы, который ужасно любил всякие механизмы и устройства; но, как со временем выяснилось, совсем не горел желанием выяснять, как они устроены).

Занавеска откинулась, со двора в окно заглянула мама, поставила на подоконник эмалированную миску раннего, но всё равно очень вкусного крыжовника, – он когда-то рос у них вместе с парой безнадежных малиновых кустиков, грядкой зеленого лука и подвязанными к палочкам огуречными кустами.

Мама снова скрылась было в саду – но, словно что-то вспомнив, вернулась, раздернула занавески и посмотрела прямо на стоявшего на пороге Степу.

Улыбнулась, помахала ему рукой.

Давясь слезами, Новенький отпустил круглую ручку, погладил лежавшую в нагрудном кармане деревянную птичку и шагнул через порог невозможной двери – в счастье.

* * *

В последнюю секунду перед тем, как дверь захлопнулась за его спиной, губы Степы Петренко растянула невозможная улыбка спавшего под курганами.

* * *

В пустой и темной ванной сначала не происходило ничего.

Потом за невозможной дверью полыхнуло ослепительным белым светом.

Гудящее живое небо замерло – и издало короткий рев боли, недоумения, разочарования, неутоленного голода.

Умолкло.

Спавшие проснулись.

Бодрствовавшие удивленно осознали, что за долю секунды наступило позднее утро: за