Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

Дверь за ними со скрежетом закрылась.

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, до этой секунды безучастно смотрело в пространство перед собой.

Вдруг – впервые за несколько часов – пошевелилось, поудобнее устраивая скованные наручниками запястья на коленях.

Психиатр дернулся от неожиданного звука.

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, рывком вскинуло голову – и встретилось с ним взглядом.

83

Пух уже выглянул в глазок. Уже взялся за дверную ручку, уже повернул ее. Уже почти занес ногу, чтобы выйти в подъезд, сделать три шага через коридор и раствориться в добром свете.

– Аркадий, зайди, пожалуйста, – сказала мама из родительской комнаты специальным голосом, который использовала только для обсуждения троек в дневнике, испорченных импортных вещей и других серьезных проступков.

Пух резко вернулся в реальность, закатил глаза, развернулся.

И замер.

Задумался.

С одной стороны, в родительской комнате его явно не ждало ничего хорошего: может, стоило быстренько сбегать через подъездный коридор, заглянуть в невозможную дверь (Аркаша откуда-то абсолютно точно знал, что она не будет заперта – это была его дверь, и она всегда была для него открыта), вернуться домой и идти выслушивать мамины нотации?

С другой стороны, у Софьи Николаевны были заботы поважнее, чем тихо торчащий дома сын, – да и не за что было этого сына, вроде бы, в последнее время собачить. А если сходить в родительскую комнату, быстренько послушать мамин монолог, сделать грустное лицо и уже со спокойной совестью вернуться к теплому свету? (Что этот свет никуда не денется и обязательно его дождется, он тоже откуда-то знал.)

Пух решил: если мама на него снова рявкнет, то он сначала сходит к невозможной двери.

Навострил уши.

Расслышал едва различимые всхлипывания.

Мама в своей комнате рыдала не театрально, напоказ, как несколько раз в прошлом году, в разгар политических разногласий с отцом. Сейчас она плакала как человек, которому в самом деле очень плохо.

Аркаша вздохнул, еще раз посмотрел в глазок (невозможная дверь была на месте, свет тоже никуда не делся) и рванул в родительскую комнату.

– Мам, мам, ну ты чего?!

Софья Николаевна, всегда бывшая женщиной монументальной, как-то резко уменьшилась, высохла. И, как Пух с ужасом осознал, за последние месяцы постарела лет на семь: вокруг глаз зазмеились морщины; благородная проседь превратилась в полноценную седину; пальцы истончились и сморщились, как у птички.

Он неловко обнял ее, начал что-то говорить, заткнулся. Дождался, пока ставшая вдруг угловатой, костистой мамина спина перестанет дрожать в его руках.

Софья Николаевна наконец отстранилась, смущенно кашлянула, зажмурилась, потерла нос большим и указательным пальцами.

– Мам, что случилось?!

Еще не договорив, Аркаша понял, что задал дурацкий вопрос.

Софья Николаевна отвечать не стала.

Сказала вместо этого:

– Хочешь, я котлеты сделаю? Прямо сейчас. Твои любимые, свино-говяжьи. Поможешь мне мясо прокрутить?

О еде Пух думать сейчас не мог, а мясорубку вертеть ненавидел всегда. Но дураком он не был, поэтому радостно вскинулся, закивал, даже захлопал в ладоши; правда, быстро это дело прекратил, потому что получилось тупо и неестественно.

Они пошли на кухню (Пух бросил взгляд на входную дверь); остановились, оглядывая оставленный революционерами срач. Аркаша сгреб со стола бумажки, пустые бутылки и обрывки газет, запихал всё это в два мусорных кулька; вынул из-под мойки тяжеленную древнюю мясорубку, доставшуюся Худородовым от бабушки, прикрутил ее к столу и даже протер мясорубочные внутренности влажной тряпкой.

Мама молча доставала из холодильника мясо, резала, давала ему кусочки говядины, свинины; всё это Аркаша энергично прокручивал, перемежая смоченными в молоке хлебными мякишами.

Разговор у них не клеился, но и нужды в нем не было: котлетный ритуал успокаивал, с каждым прокрутом мясорубки возвращал время назад, когда маленький Аркаша ходил с мамой на Центральный рынок за говядиной, жадно нюхал ни с чем не сравнимые запахи базара, тащил домой сумки с покупками, а потом, в меру сил, помогал вертеть мясо. Папа даже летом был постоянно занят: работал над учебными планами, сидел в университетской библиотеке, что-то писал быстрым мелким почерком на нелинованной бумаге в родительской комнате.

Натан Борисович котлеты обожал, неизменно им радовался и даже под (притворные, как теперь стало понятно) мамины оханья позволял себе опрокинуть за ужином рюмку-другую коньяка. После полудюжины котлет папа всегда шутил одну и ту же шутку, над которой Аркаша сначала истерически смеялся; потом понял, что́ имеется в виду, и всё равно продолжал смеяться; а в последние годы просто кривил лицо.

Шутка была такая:

– Меня однажды спросили, почему я решил стать преподавателем, – говорил раскрасневшийся от коньяка Натан Борисович, и после паузы продолжал: – И я назвал три причины: июнь, июль и август.

– Аркаша, попробуй: соли достаточно? – сказала мама.

Аркаша вернулся в реальность. Сырой фарш он терпеть не мог, но подхватил немного из миски, с умным видом пожевал, ответил:

– Чу-у-уть-чуть давай добавим еще, а то пресновато.

Мама улыбнулась, потрепала его по голове, сказала в никуда:

– Такой большой уже…

У Пуха, начавшего было снова планировать короткий отскок к невозможной двери, защемило сердце.

Он остался на кухне, пока мама возилась у плиты. Разобрал и даже помыл мясорубку, протер ее увесистые части, разложил сушиться на тряпочке на подоконнике. Открыл окно, чтобы выпустить котлетный чад, – и понял, что они провозились почти весь день. Падавший во двор солнечный свет принял золотой оттенок, тени деревьев удлинились, пахло ростовским летним вечером.

Именно такой золотой свет, вдруг сообразил Аркаша, пробивался из-за невозможной двери.

Которая была сейчас от него буквально в четырех шагах.

– Мам, давай я быстренько мусор вынесу, – услышал Пух свой голос. – А то там мясо, обрезки, вонять будет…

– Подожди пять минут, последние дожарю. Перекусим и пойдешь. Мне тоже еще надо… Делами позаниматься.

Пух хотел было встопорщиться (есть по-прежнему не хотелось, а к двери тянуло всё сильнее), но мама вдруг положила ему руку на плечо, посмотрела в глаза и сказала:

– Спасибо, сыночек.

Аркашу снова захлестнуло теплом, жалостью, любовью, ощущением конечности и скоротечности всего, что совсем недавно казалось незыблемым.

Он достал тарелки и вилки, сел за обеденный стол, вдохнул родной котлетный запах и прикрыл глаза от удовольствия.

– Ну давай, помощник, пробуй, – сказала мама, ставя сковороду на специальную деревянную подставку.

Аркаша снова энергично закивал, ухватил первую котлету вилкой, подул на нее, уже открыл рот, уже почти сомкнул зубы.

Входная дверь, которую он так с утра и не запер, распахнулась.

Аркаша уронил вилку. Котлета укатилась под холодильник.

Софья Николаевна закричала, прижав