Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

кипиш не поднимет. Только там, ну, решетка, и дверь еще сзади с замком. Я только, понял че, беспокоюсь: а вдруг там армяне крышуют? Она нас вложит если, че делать-то будем? Может, как-то на потом перенесем, поузнае́м еще? А то хуй его знает, встрянем еще, хер потом от них отпиздимся…

Витю замутило от беляшовой вони: мясной сок тек у Дыни по подбородку, недожеванные куски вылетали изо рта при каждом слове, пальцы и ладони блестели от жира.

Бешенство мгновенно вернулось.

– Ты че, сука, не понял меня?! – взревел Крюгер, не обращая внимания на посторонних во дворе. – Я сказал сегодня – значит сегодня! Поумничай у меня еще тут, ссыкло ебучее!

Увидел из-за плеча скукожившегося Дыни какого-то случайного прохожего.

Осознал: Олин, видимо, папа (а может, старший брат, – короче, невысокий мужчина лет 35–40, похожий на нее сразу всеми чертами лица) смотрит на него с неприязнью.

Сама Оля, которую мужчина держал за руку, смотрела себе под ноги.

Ее губы дрожали.

В этот момент Витя понял, что означает дурацкое выражение «хочется сквозь землю провалиться».

Все-таки не смог не проводить взглядом Олю: сгорбленную, сломленную, оглушенную гибелью подруги.

Снова посмотрел на Дыню.

Еще полсекунды – и тот успел бы спрятать кривую лыбу, пригасить огоньки в глазах.

Крюгер дернулся его ударить – и попал бы, если бы Дыня с неожиданной ловкостью не отскочил. Двое его старших братьев, один из которых полгода назад ушел в армию, а второй примерно с тех же пор отдыхал на тюрьме, регулярно пиздили Дыню с самого малолетства. Когда он огрызался или пытался дать сдачи, били еще сильнее. За годы, проведенные таким образом, Дыня научился терпеть, уворачиваться и делать еще одну очень эффективную вещь, во многом благодаря которой побои в конце концов и прекратились.

Витя сжал кулаки и рыпнулся было снова, но один из оставшихся во дворе мусоров лениво прикрикнул:

– Э! Что за кипиш там? В обезьянник захотели? Тихо будьте.

– Да пусть малолетки попи'здятся, Семен Андреич, – гыгыкнул кто-то с лавки у соседнего подъезда. – Бесплатный цирк посмотрим, заёбует просто так тупить.

– И ты тихо будь, – намного дружелюбнее сказал Семен Андреич.

С лавки заржали, спросили:

– А то что? В милицию заберете?

На этом разговор кончился.

Дыня сделал вид, что ничего не произошло. Снова приблизился к Вите, конспиративно сказал:

– Всё, короче, на месте тогда увидимся. Я схожу пробздеться, жалом повожу.

Дыня шлепнул его по плечу перемазанной беляшовым жиром рукой (теперь отдернулся уже Крюгер) и неспешно двинул в сторону «Шайбы». Никаким жалом он больше водить не собирался – просто хотел заточить на рынке еще пару пирожков.

Когда Витя скрылся из виду, Дыня сплюнул и хмыкнул.

С силой у него было совсем хуево, с ловкостью – чуть лучше.

Что он умел делать виртуозно – так это стучать.

71

Старший лейтенант Рак никак не мог выкинуть из головы того странного деда, что они с Оганесовым допрашивали на улице Журавлева.

Дел было дохера и больше: начальство лютовало, усиленный режим несения службы не снимали ни на день. Сверху приходили ориентировки то на маньяков, то на бригаду лютых московских киллеров, то на охуевших от безнаказанности подростков, режущих граждан средь бела дня.

Вот уже месяц как опознанные трупы невинных граждан оформлялись каждый день. Неопознанные трупы переполняли морги. Старики, дети, женщины, мужчины всех возрастов. Задушенные, зарезанные, забитые, переломанные.

Такого не было даже в девяностом, когда всей областью винтили Чикатило.

Старлей стоял в оцеплениях, ходил в патрулях, кружил по ебеням проверять телефонные наводки бдительных граждан (все до единой, разумеется, оказывались голимым порожняком).

Про выходные Рак давно уж забыл; иногда даже ночевал в дежурке, – проще было, чем туда-сюда мотаться. Жена бухтела, но не сильно. Прикидывала, во-первых, на что потратит премию и сверхурочные (на новый холодильник и, если хватит, на недельку в Анапе в сентябре, когда не так жарко). А во-вторых, жена им давно и нешуточно гордилась: Рак был ментом честным, справедливым и, насколько позволяла эта профессия, даже по-своему добрым. Это было его призвание: охранять порядок.

И, несмотря на всю рабочую канитель, постоянную усталость, июньское ростовское пе́кло; несмотря на желание поскорее и на подольше пересажать всю мразоту, терроризировавшую родной город; несмотря на отекшие ноги, сгоревшую шею и преющее пузо; несмотря на всё это, Рак постоянно думал про высокого гражданина, даже дома не снимавшего пальто. Про картофельные щупальца, ползущие по стене кухни. Про гнилостный запашок. Про странные подергивания руки, про стеклянный взгляд, про механический голос, про неподвижное лицо.

Все рациональные объяснения всего этого старший лейтенант Рак давно уже сам себе дал, принял к сведению и выкинул из головы обратно. Жалел, что не смог толком обсудить свои наблюдения с капитантом Оганесовым: тот уехал на майские в Вешенскую, еще на неделю застрял там по семейным делам, а потом, кажется, слег на больничку с язвенным обострением, – так, по крайней мере, судачили в дежурке.

(В действительности, на праздники капитан милиции Самвел Оганесов поехал не в Вешенскую к больной двоюродной тетке, а в Шахты ко вполне здоровой любовнице. Прямо там, на шахтинской автостанции, Оганесов открыл невозможную дверь, поджидавшую его в мужском туалете. То, что Оганесовым больше не было, за прошедший месяц убило любовницу, ее родителей, соседей и еще одиннадцать случайных человек.)

В тот двор на углу Журавлева и Социалистической Рак наведывался еще несколько раз: стучал в знакомую дверь флигеля, снова расспрашивал соседей, пытался заглянуть в наглухо зашторенные окна. Подумывал уже к хуям вынести дверь, – но чувствовал: нет там никого, спугнули тогда.

Да и соседи стали потихоньку качать права, спрашивать – на каком, мол, основании? Вам же сто раз сказали: Тельман Денисович – уважаемый человек, ученый! Уехал, скорее всего, в Москву или в Ленинград! Не видели, не слышали! Милицейский произвол!

Поэтому в редкие свободные часы Рак переодевался в гражданское, складывал табельный ПМ в поясную сумку и наматывал круги по Богатяновке и Солдатской Слободе, в большом прямоугольнике между набережной и Центральным рынком.

Прогулки эти Рак жене не объяснял (он и самому себе их толком не мог объяснить), поэтому поначалу та напрягалась: внимательно рассматривала воротники потных рубашек на предмет губной помады, нюхала мужа, как гончая, пытаясь почуять несанкционированную синьку или посторонние духи. Но рубашки пасли только по́том, следов бухла в дыхании Рака не ощущалось, а сам он был сосредоточенным и отстраненным – видно было, что о делах думает, а не о бабах.

Жена отстала.

Старлей