Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

Вернулся за железкой. Примерился к замку. Вдруг, сам не зная, зачем, дернул ручку.

Дверь открылась – сама, легко, как будто ее и не запирали никогда.

Шон увидел беременную им же мать. Усталого, но улыбающегося отца с бутылкой «Coors» в руке. Крохотный, заросший травой, но уютный домик на западной окраине Батон-Руж (лет двадцать назад снесенный для расширения фривея 190).

Шон заплакал и шагнул в свет.

Дверь за ним захлопнулась.

…Только за следующие сутки то, что больше не было Шоном Винсентом Джиллисом, убило четверых человек.

54

Гурвинек не сомневался, что больничное везение скоро закончится: слишком гладко всё прошло. Никто не бузил; ребенок не верещал; мать поверила разыгранной Солдатом и Джинном комедии; та баба в халате напугалась так, что и по истечении срока давности ничего никому не вякнет. Ушли спокойно, с соблюдением всех правил дорожного движения: на темно-зеленый УАЗик-трудягу в городе никто не обращал внимания, их таких на улицах миллионного Ростова были сотни, если не тысячи. Пока хватятся, пока засуетятся, – они уже будут на полпути к Нальчику, где всё было готово к осуществлению следующей части плана.

Но что везение закончится так быстро, Гурвинек не ожидал.

Двинули к югу, по трассе E50. Не доезжая до Кущевской, тормознулись на зеленой стоянке – пустой и отделенной от трассы жухлыми и желтыми, несмотря на весну, кустами. Молча сделали каждый свое дело. Якут перебил номера машины на армейские, заранее скрученные у ЗИЛа, припаркованного у сонной военной части на Буденновском проспекте: так у ГАИ будет меньше оснований до них доебаться по дороге. Дима-Солдат скинул белый халат и переоделся в военную форму со споротыми погонами и шевронами. Джинн проверил и зарядил стволы, прикрутил к одному из ПМ глушитель и разложил оружие в бардачок и другие нычки. Гурвинек плеснул в эмалированное ведро бензина, бросил туда халат, уже не нужную форму охранника и зажженную спичку. Через десять минут двинули дальше по маршруту, так и не обменявшись ни единым словом.

Украденная девочка затихла. Дышала мелко, прерывисто. Глаза двигались за веками.

Пиздец начался почти сразу после зеленой стоянки. В районе Крыловской пробило заднее колесо: резко, с хлопком; чуть в кювет не улетели. Якут вышел накидывать запаску, остальные прели в машине по всё нарастающей жаре. Сердобольные граждане, сука, как назло через одного притормаживали и предлагали помощь; Якут мотал башкой и мыкал; Джинн исходился на говно. Гурвинек с заднего сиденья поглядывал на Солдата: у того начала характерным образом краснеть шея. Ничего хорошего это никогда никому не предвещало.

С хером пополам починились, покатили дальше.

Якут вдруг сказал:

– Не надо нам это делать. Это очень плохо. Давайте вернемся и назад ее отдадим. Я не хочу, чтобы так было. Я не буду.

Гурвинек выпучил глаза: столько слов сразу он не слышал от однополчанина, наверное, лет за пять.

– Нихуя себе, – заржал Джинн. – Великий немой заговорил!

Даже Дима-Солдат удивленно вскинул брови и бросил:

– Ты перегрелся, Якут?

– Не надо меня кличкой называть, я не собака тебе. Меня Монгке зовут.

– Ты охуел тут на вась-вась переходить?! – подкинулся Джинн. – А если эта манда имя запомнит и вложит нас всех?! Мы ж на двадцон минимум варежки шить уедем. Я ее, блять, прирежу сейчас, мне на бабло похуй!

– Она в отрубе часа на полтора еще, – вклинился Гурвинек. – Спокуха, никто ничего не запомнит. Не кипешуй на ровном месте.

Как по сигналу, Ляся открыла глаза и завыла.

– Иааа! Иааа!!! Ясеую! Яааасееееууюююю!

– Это всё очень плохо. Не надо нам этого делать, – ровно продолжал Якут сквозь детский плач. – Еще не поздно. Будет очень плохо. Я не хочу. Я не могу. Я разворачиваюсь.

– Я тебе развернусь, блять! – взревел Джинн. – Рот закрой, сука!

Сильно хлестнул девочку по лицу открытой ладонью.

Та дернулась, ударилась затылком о сиденье, сползла, продолжая подвывать. Рассеченная губа кровила.

Дима-Солдат, не оборачиваясь, ровным голосом сказал:

– Джинн. Отставить. Якут. Остановись, передохни, успокойся. Еще не такое делали. Всё нормально будет.

«Не будет», – вдруг почему-то подумал Гурвинек, но вслух сказал:

– Надо рот ей заткнуть чем-то, ебанемся же иначе.

– Ну вот и займись, – ответил Солдат. – Попить дай только сначала… Нам такими темпами часов шесть-семь еще ехать. И вколи еще миллиграммов десять. Не пойму: бодяженый, что ли, продали, что так быстро отпустило…

Пока набирали пропофол в шприц на тряской дороге, пока искали изоленту, пока возились с бьющейся Лясей, – залили всю машину водой, перепсиховали, переругались, потеряли еще полчаса. Якут притормаживал на ухабах, сзади гудели машины, с ревом проносились мимо фуры, обдавая УАЗик волнами горячего воздуха.

Наконец, девочка снова отключилась.

Гурвинек понял, что ужасно устал, и прикрыл глаза.

В ту же минуту Якут опять заговорил:

– Ты прав, Дима, и не такое делали. Но нам всё равно надо ребенка вернуть. Подожди, не перебивай, дай мне сказать. Мне старики говорили: в мире злых и добрых людей – всегда поровну.

Джинн фыркнул, но перебивать не стал.

– Мы вот злые люди, да? – говорил Якут. – И вокруг нас злых много. Но добрые люди тоже есть. Их пополам. И должно всегда быть поровну, иначе весы перевесят – и все в ад попадут. И злые, и добрые, все. Хоть на одного злого будет в мире больше, чем добрых, – всё, конец. Она добрая, эта девочка. Последняя, которая весы держит. Если мы ее обидим, то зло перевесит. Я очень прошу, послушай меня хоть раз. Я тебя никогда не подводил. Я тебя из-под пуль вытаскивал и за тебя под пули ходил. Я для тебя много зла сделал. Позволь мне добром уравновесить. Я знаю, что так и так в ад попаду. И вы со мной вместе. Но если мы сейчас не развернемся, то весь мир за собой в ад утащим.

– Блять, – рявкнул с заднего сиденья Джинн. – Допизделись. Мусора!

Действительно, с обочины им лениво помахивал жезлом невесть откуда взявшийся на глухом отрезке трассы Е50 гаишник. То ли военных номеров не разглядел, то ли не придал им значения…

На заросшей высокой травой обочине стоял желто-синий милицейский мотоцикл с коляской – как в фильмах про сельских участковых.

– Я выйду? – быстро спросил Гурвинек Солдата, пока УАЗик сбавлял ход.

Тот мотнул головой:

– Я сам.

Полсекунды подумал, добавил Якуту:

– Прямо напротив встань.

Было всё понятно и без объяснений. Природное обаяние Гурвинека не сработало бы: четверо подозрительных мужчин в машине, бесчувственный ребенок с заклеенным изолентой ртом, валяющиеся в салоне одноразовые шприцы и ампулы, поддельные права у Якута, –