Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

class="p1">– Да пусть лежит, хули, каши не просит, га-га! Женщина немолодая, одинокая, поскользнулась, ударилась о плиту… Причинила себе, так сказать, смерть по неосторожности. Как вонять начнет, соседи доложат куда надо. Нас тут не будет уже.

Гурвинек пожал плечами. Попил воды из-под крана, вышел в прихожую, махнул на прощание Якуту – тот лежал на диване и безучастно смотрел передачу «Сельский час» по черно-белому телевизору.

– Гера, слышишь? – окликнул с кухни Джинн. – Тут еще?

– Чего?

– А завтра точно надо объект оставить в целости и сохранности? А то я месяц уже без мандятины, сил никаких нет!

Гурвинек заглянул обратно в кухню, долго посмотрел Джинну в глаза – и по слогам, как маленькому, сказал:

– От. Ста. Вить.

Тот в ответ подмигнул и зашелся своим «га-га-га».

47

Исчезновение Олейникова и убийство Ишханова интернатское начальство замяло.

С первым получилось очень просто: сбежал; ищи теперь, свищи.

«А потому что с самого начала ребенка следовало определять в психоневрологический диспансер!»

«Подросток нестабильный, склонный, знаете ли, ко всякого рода проявлениям».

«Если в первые два-три часа не поймали, искать уже крайне сложно: он, может, в товарный вагон запрыгнул и в Сибирь уехал. Или вообще в Казахстан».

Искать пропавшего сироту никто, разумеется, не собирался.

С убийством получилось посложнее, но тоже срослось; благо, не в первый раз.

«Характер нанесенных травм не оставляет сомнений в нарушении техники безопасности при работе с фрезерным станком».

«Ну какая доследственная проверка, ну вы о чем? Нина Артемовна – женщина предпенсионного возраста, вы понимаете, уже и зрение не то, и память, как бы это деликатно сказать… Мы примем меры на местах, вынесем строгий выговор. Конечно-конечно, последнее предупреждение!»

«Давайте там, плакаты новые нарисуйте про технику безопасности, вот это всё. Огнетушитель есть в помещении хоть?.. Что значит „спиздили“?!»

Всерьез расследовать несчастный случай с сиротой никто, разумеется, не собирался.

Фрезеровочный цех временно закрыли на амбарный замок: мало ли, вдруг инспекция из ОблОНО нагрянет. Мастер Нина Артемовна поплакала в директорском кабинете: что ж вы за нелюди, вы же сами знаете, да я бы никогда, почему всегда всё на меня, и так далее. Получила небольшую премию наличными и неделю оплачиваемого отпуска сразу после майских, успокоилась.

Громкое увольнение с потенциальным скандалом в прессе начальству было не нужно. Прессе, по правде говоря, этот мелкий жалкий скандал тоже нужен не был, – особенно с учетом волны необъяснимых убийств и исчезновений, начавшей захлестывать Ростов и окрестности.

Степа перестал спать по ночам.

Тихо лежал, сложив руки на груди, как покойник. Смотреть на пустующие кровати, оставшиеся после Олейникова и Ишханова, боялся. Думал: а вдруг, если слишком надолго остановить на них взгляд, тоже умрешь, или – еще хуже! – превратишься в то, что… Что смотрело ему в глаза через окно той ночью.

Под подушкой Степа хранил последнюю птичку, выточенную до закрытия цеха. Она была необычная, не такая, как результаты всех предыдущих попыток. Он извел несчетное количество деревянных брусков на сидящих, сложивших крылья птиц. Получались они какими-то глупыми, неестественными. Эту, последнюю, Степа сделал сразу, с первой попытки, не задумываясь: летящую, с расправленными крылышками.

Не выпускал он ее из рук и днем – точнее, всегда носил в нагрудном кармане, чтобы чувствовать телом птичкины углы.

После бессонных ночей Степа проваливался в короткое забытье на уроках, во время обеда, на прогулках…

Так, чтобы всегда быть в чьем-то поле зрения.

48

То, что больше не было лифтером Горяшко, охотилось днем – его засаленная спецовка и деревянный ящик с инструментами не вызывали у жертв никаких подозрений.

То, что больше не было Олейниковым, охотилось непрерывно. Подозрения жертв для него не имели никакого значения. Во-первых, потому, что его не заботили такие вещи. Во-вторых, потому, что оно специализировалось на детях, пьяных, нищих и стариках: слабых, беспомощных существах.

Подгонявшему их обоих голоду было неважно, чьими страданиями и смертью насыщаться.

Одним поздним майским вечером то, что больше не было лифтером Горяшко, стояло на трамвайной остановке у парка Строителей на Буденновском. Пропустило один трамвай, другой, – в первом ехала шумная шобла ПТУ-шного вида подростков, а второй был совсем пустой. То, что больше не было лифтером, решило было убить водителя второго трамвая, – но передумало: оно не знало, как потом открыть двери, выбраться из трамвая и продолжить охоту.

Не было ничего важнее продолжения охоты.

Третий трамвай прибыл уже совсем поздно, около одиннадцати, – явно последний. Из средних дверей с матюками вывалился мощный бритоголовый тип, одетый почему-то в темный костюм и профессорские роговые очки. Пахну́ло перегаром, луком и туалетной водой «Фаренгейт», обожаемой бандитами.

– Сука, блять, – сказал пассажир в пространство перед собой. – Опять права эти ебаные из мусарни выкупать!

То, что больше не было лифтером, никак не отреагировало. Перехватило поудобнее сумку с инструментами. Если жертва сейчас пойдет через парк, то…

Увидело в трамвае одинокого подростка. Мгновенно приняло решение. С неожиданной для грузного пожилого человека прытью вскочило в начавшие уже закрываться двери.

Село за несколько рядов позади подростка, чтобы успеть последовать за ним на остановке.

То, что больше не было Олейниковым, обернулось.

Их глаза встретились.

Долго смотрели друг на друга, не моргая и не меняя выражений лиц.

– Пассажиры, конечная, – подал голос водитель у Центрального рынка.

За десятилетия в кабине он повидал немало. Драки – чуть не каждый день. Роды – каждые полгода стабильно. Раза три была поножовщина. Один раз пассажиры даже друг в друга стреляли, – правда, как потом выяснилось, из травматов.

Такого страха, как от молчаливых переглядок этого монтера и подростка, водитель не испытывал никогда.

Думал: выскочить, бежать к отделению милиции, кричать?.. Знал: не добежит, сердце не выдержит. И оно, может быть, и к лучшему, – пришла откуда-то мысль.

То, что больше не было лифтером Горяшко, и то, что больше не было Олейниковым, встали – синхронно, как по сигналу. Развернулись и вышли – почему-то каждый в свою дверь. Разошлись в разные стороны, так и не обменявшись ни единым словом.

Водитель трамвая закрыл двери и рванул в сторону Ленгородского депо. Со звоном проскакивал перекрестки, оглядывался: а вдруг эти как-то вернулись, снова оказались у него за спиной?.. Даже включил обратно свет в салоне. Но нет, не было никого. Конечно, не было! Откуда им там взяться!

В депо отругал себя за излишнюю впечатлительность («всё, на пенсию надо, пошло оно всё нахер»), успокоился уже окончательно. Расписался где надо, переоделся, ополоснул лицо в депошном туалете. Глянул в зеркало. Приободрился: да