Чарман-ага - Реджеп Алланазаров

Несколько минут глядела на них Тохтагюль. Потом снова пригрозила в мыслях родителей: "Что хотите делайте, продать себя не позволю! Ишь глаза разгорелись, пять полтинников им посулили… Ну, хорошо, поглядим!"

Размышляя об этом, она и отправилась в поле. Возвратилась под вечер, настроение как будто ровное. После родителям книжку читала вслух, потом все вместе слушали радио, шутили, смеялись. Спать разошлись не очень поздно.

А на утро Дурсун-эдже заглянула в комнату дочери, видит — кровать пуста…

Старуха глянула туда-сюда — нет нигде Тохтагюль. Кинулась к мужу:

— Вай, отец! Дочери-то нашей не видать…

— Да вышла, наверное, куда-нибудь.

Дурсун-эдже опять выбежала во двор. "Чайник, может пошла охладить?.. Стала кричать, звать дочку:

— Аю, Тохтагюль! Где ты?

— Перестань! — успокаивал жену Селим-ага. — Чего кричать. Придет сама.

Но Дурсун-эдже не могла успокоиться. Обшарила весь двор и меллек. Почуяла недоброе — поспешила в дом, в комнате дочери шифоньер открыла… Так и есть. Не видать ни одного из нарядных платьев Тохтагюль… Только в углу валяется скомканное рабочее. Дурсун-эдже чуть рассудка не лишилась, запричитала на весь дом:

— Вах!.. Вах!..

— Что, что такое? — тотчас прибежал Селим-ага.

— Убежала!.. — Дурсун-эдже слова не могла выговорить, судорожно вдыхала воздух.

— Куда? Почему?

— Где мне знать…

Селим-ага без сил опустился на кошму.

— Да что ж это такое? — пролепетал он, тяжело вздохнув, Дурсун-эдже, убитая горем, опустилась на пол рядом с ним.

…А Тохтагюль глубокой ночью покинула родительский дом. Комек ее встретил. Утром они оба явились к учителю Досмету.

— Не сегодня-завтра выдадут ее замуж родители, — так совершил свое повествование Комек. Он сказал, что этого не допустит, ибо сам любит Тохтагюль и она его. Досмет-ага в душе подивился решению Селима: "Хорош друг! Даже не подумал посоветоваться. А молодые правильно сделали, с подобными отцами так и нужно.

После этого Комек увел свою невесту к родственникам в соседний колхоз.

Досмет-ага в тот же день отправился к Селиму. "Сейчас я тебя отчитаю как следует! — про себя грозил старик приятелю. — Оставишь свою затею".

От негодования он даже остановился, заговорил вслух.

— С ума ты, старик, наверное спятил! Единственную дочь проливать слезы заставляешь!.."

Селим-ага совсем пал духом. "Как я людям-то в глаза теперь погляжу?" Даже похудел, ссутулился. "Пускай земля провалится подо мною!" — шептал он в отчаянии. Он ходил по двору, повесив голову. Таким и застал его Досмет-ага.

— Ты что-нибудь слыхал о них? — спросил друга Селим, поведав о случившемся.

— Слыхал! — уверенно ответил Досмет. — И чтобы дочь свою теперь выкупить, возьми денег у меня.

Селим-ага вскипел вдруг, сверкнул глазами:

— Уйди!.. Уходи!..

— Вах, что с тобою?

— Уходи, говорю!

Дурсун-эдже всполошилась, мужа хватает за полу халата. Селим-ага отмахнулся, снова подступил к Досмету:

— Убиваешь ты меня… Лучше уйди!

Досмет-ага, рассерженный, потоптался и ушел. Только он за ворота, пожаловали родственники Комека. Целой гурьбой явились и ну старика упрашивать да умаливать: мол, так уж получилось, что теперь поделаешь, простите… И давайте породнимся добром… Селим-ага сидел, голову повесив, руками схватившись за виски. "Такого позору дождался на старости лет!.." Те не отставали — на все лады упрашивали помириться. Один сверстник, уселся рядом:

— Не мучай ты себя, сват! А если горе — давай пополам разделим!..

Селим-ага выпрямился:

— Навязались вы на мою голову! Прочь отсюда!

— Сверстник, да что с тобой?

— Уходите, видеть вас не желаю!..

Те помялись и ушли.

Три дня миновало, опять осиротевших стариков навестил Досмет-ага. Он понимал, в каком они состоянии, не сердился на Селима за его вспыльчивость. Селим-ага на этот раз у приятеля спросил:

— Ты как смотришь на это дело, а?

— Правильное дело! — с убежденностью ответил Досмет. — А то надумал дочь продавать… Бай ты, что ли?

— Были мы с тобой друзьями, Досмет… "Вместе с другом в битву, в спор, все покинув, что имеешь", — так ведь говорится? Вижу, не поймешь ты меня…

Досмет-ага нахмурился. Посетовал на самого себя. Понял: больше не надо ему приходить к Селиму…

И теперь уже никто не навещал оскорбленных стариков. Тяжкими были эти дни для обоих — Селима и Дурсун.

— И как это она сумела утаить, что у ней на сердце… — как-то раз упрекнул жену Селим-ага. Потом вдруг злоба его обуяла: — Нечего нам больше делать в селе! Пропади оно вовсе. Надо переселиться куда-нибудь…

Дурсун-эдже не нашлась, что ответить. Старик немного помолчал и выдавил со вздохом:

— Вот, значит, что нам суждено было увидеть… Как нам теперь по земле-то ходить?

И опять старуха промолчала. Она вообще сделалась будто глухонемая. С тех пор, как дочь ушла, ни за что не могла приняться. Жаловалась: "В голове у меня разладилось что-то…" Точно сердце у нее вырезали, до того горевала она… Укоряла себя: "Было бы все по-хорошему, не пришлось бы доченьке моей убегать… Ох, сгореть бы мне, как это я не догадалась, что у нее, бедняжки, на сердце!"

— Уже двадцатый день пошел… — как-то сказала Дурсун-эдже.

— Двадцать дней не видели и дольше вытерпим.

— Отец, не говори так! Ведь единственное дитя…

— Нет, жена, нет!.. В самое сердце она меня ударила.

— Вах, что же мне делать-то? — у Дурсун-эдже слезы из глаз побежали. — Нет мне больше в мире места… Ох, дитя мое!..

— Да перестань ты!

…Еще один день начался, как обычно. Только глаза Селима-ага смотрели вокруг и будто не видели никакого смысла во всем окружающем. Ковры, сложенные стопкой на шкафу, кровать, в комнате дочери зеркальный шифоньер — по всему скользил он равнодушным взглядом, ничто не радовало глаз. Прежде-то с удовольствием каждый раз оглядывал старик комнату Тохтагюль… Все здесь было родным, хотелось погладить… А теперь?

Горько приходится человеку, если он ожидал похвалы, а слышит укоры. Так и нашим старикам. Уже заговорили все и о бегстве их дочери, и о том, что им самим, по ее милости, придется, наверное, из села уходить. "Задумал Селим-ага продать дочку, да и сам остался ни с чем…"

— Вот оно, самое-то горькое, — заключил Селим-ага, когда у него с женой шел за утренним чаем разговор об этих пересудах. Дурсун-эдже себя за воротник схватила — вспомнила:

— А ведь мы уже назначили день свадьбы! Как нам быть-то теперь?..

На это Селим-ага ничего не сказал. Решил: хватит подобных разговоров!.. Нахмурился, тяжело вздохнул. Не было слов выразить, как сердце у него изболелось. Помолчал, ногтем царапая кошму, повздыхал.

— "Пока растишь, цены не знаешь", верно говорят…

— Оно так… — кивнула Дурсун-эдже.

— Воспитывал, берёг — и тебя же чуть ли не