Чарман-ага - Реджеп Алланазаров

— Бехбит-джан, — умоляет старик, — оставь ты меня!

— Пе-хей, Берды-ага, — Бехбит только смеется в ответ. — Поправитесь!

— Ай, братец, ты не знаешь… Годы мои прошли. Столько прожил — и вот теперь такое претерпеть…

Но последних слов старика Бехбит уже не расслышал. Насторожился — и одним прыжком вон из кабины.

— Верно! — кричит. — Как я говорил, так и вышло! Вон, смотрите, люди! На тракторе!..

А у Берды-рябого и язык отнялся. Даже поздороваться толком не может с парнями, что подоспели на помощь. Уже когда отогрели его, тогда ожил немного — глядит Бехбиту в глаза и про себя думает: "Смотри-ка, говорил, люди, мол, придут на помощь, верно оказалось! Молчит, однако.

— Ничего тут нет удивительного, Берды-ага, — с видом безразличия произносит Бехбит. Говорил я, люди придут — они и пришли.

— Хей, да разве ж есть что-нибудь удивительней этого? — лицо старика светлеет. — Кто вы, сынки, откуда? И как сумели нас отыскать?

— Мы с разъезда, что за Арчманом, — отвечает один из парней. — Перед заходом солнца вы мимо нас проехали. А тут дождь. Ну, мы и подумали, глядя на вас: дождь разойдется, завязнут они, из сил выбьются. На трактор и давай за вами следом…

Перевод А. Зырина

Айнагозель

Год, когда к нам пришла Победа, выдался дождливым, однако, возместил убытки, понесенные от засухи в 1944-м. Добром отплатил за уход и старание земледельцев тонковолокнистый хлопок. На многих хлопковых картах коробочки на кустах завязались даже раньше положенного срока. Вроде бы теперь посевы и не требовали особо тщательного ухода. Но все равно на полях — движение, шум, говор с рассвета дотемна. Кто ведет полив, кто удобрения развозит да рассыпает. А тракторы с культиваторами снуют из конца в конец безостановочно, с рокотом и лязгом, будто в атаку устремляются один на другого. Звуки песен, что парни тут и там распевают во всю глотку, смешиваются с гулом моторов: разноголосый шум словно перекатывается волнами над просторами полей, где кипит работа.

Одна лишь Айнагозель, в головном платке, повязанном над самыми бровями, глядит отрешенно на текущую вдоль борозды воду. Все ее мысли — только о Ходжалы, муже, погибшем на фронте. "Где он, мой Ходжалы?" — без слов вопрошает она у быстро текущей воды, то и дело завивающей игривые воронки. Пусть уже справлены поминки по мужу, павшем на поле битвы, — не верится женщине, что его больше нет. Но вода бежит себе и бежит, с глухим однотонным журчанием, в котором, если вслушаться, можно различить: "Оставь надежду! Оставь!.."

Айнагозель неподвижно, не моргая, глядит на струю воды — как будто все-таки ждет ответа на свой вопрос. Не дождавшись, горестно вздыхает. Ей самой кажется странной безмолвная беседа, которую ведет она с водой.

— Не проводили б мы столько джигитов во цвете сил — не сгинуть было бы лютому врагу! — вслух произносит она.

Взгляд ее теперь притягивает две ивы на восточной окраине аула, что вошли в рост еще перед войной. В то время гордились они своим одиночеством посреди солонцеватой равнины. Теперь эти ивы трудно даже разглядеть среди многих деревьев разросшегося колхозного поселка.

— Давно ли казались, ого, какими высокими, — продолжает Айнагозель беседу с собой, — а нынче даже смотреть-то на них жалко…

В это время к ней неслышно приблизился Нокер — среднего роста, круглолицый парень. Спешил он сюда, радуясь тому, что Айнагозель одна, никого не видно поблизости. По его облику даже издали нетрудно было заметить: сегодня он решился напрямик сказать ей своей любви. Торопился, не разбирая дороги. Только Айнагозель вроде бы не замечала его и по-прежнему глядела на старые ивы вдали. С Нокером ей уже приходилось встречаться. И парень как бы невзначай, между разговорами, советовал ей: выходи, дескать замуж…" Да разве можно? — отмахивалась она. — Что люди-то скажут?" Ведь она так и оставалась жить в том доме, где впервые перед мужем открыла лицо. Покинуть этот дом — такого ей даже в голову не могло придти. Потому-то Айнагозель, едва завидев Нокера, лопату вскинула на плечо и направилась было прочь. Но парень уже приблизился, проговорил, как принято:

— Не уставай, Айнагозель!

— Спасибо…

По тону ее ответа, по тому, как оделась она, даже выйдя в поле, видно было — она все еще держит траур, постоянно думает о муже. Однако, похоже было, что потихоньку отступает, уходит ее безмерная тоска. Пояс, украшенный черными цветами, туго затянутый, как бы надвое делил стройную фигуру женщины. И влюбленному Нокеру она казалась красавицей.

— Айнагозель, — позвал он, — подойди-ка сюда.

Айнагозель вздрогнула. С беспокойством огляделась по сторонам. А Нокер ждал, нетерпеливо, с надеждой вглядывался в ее лицо.

— Так, значит, и уйдешь?

— Ну, а сяду — тогда что?

— Все-таки решила на огне сжечь свою молодую жизнь?

Айнагозель присела на копну. Тяжело вздохнув, низко опустила голову. Нокеру захотелось ее обнять.

— Айнагозель-джан… — сам не заметил, как вырвалось у него. Тепло его дыхания коснулось лица женщины. "Говорят, по отважному джигиту — семь лет траур. А я…"

Казалось она уже приняла какое-то решение.

— Айнагозель-джан! — снова позвал Нокер. Он по ее молчанию угадал, что происходит у нее в душе. Осторожно взял ее за руку. Но тотчас же они выскользнули из его ладоней. Когда же он снова потянулся к ней, она сама склонила голову к нему на плечо.

— Знаю, — проговорила тихо, — следом за умершим в могилу не пойдешь…

— Не подобало и мне ходить за тобой следом, пока время траура не миновало. Но сейчас… — и он несмело поцеловал ее в щеку.

— Теперь — как посоветуешь, — она подняла голову, негромко звякнули простенькие украшения у нее на шее.

— Пойдем!

Когда они пустились в путь солнце уже склонялось к полудню. Люди же всюду на хлопковых картах были заняты своим делом. Никто даже не догадывался о том, что произошло. Только жаворонки с шумом вспархивали в небо от треска сухих стеблей под ногами у Нокера и Айнагозель. Взлетали и парили высоко в небе, выводя свою нескончаемую песню.

Айнагозель замедлила шаги, лишь когда оба вышли на широкую дорогу. Потом даже остановилась. Нокер понял ее тревогу.

— Айнагозель-джан, — он рукой указал в сторону своего дома. — Не раздумывай, пошли! Прямо к нам!

Не тронувшись с места, она тыльной стороной ладони прикрыла себе рот. Перед глазами у нее в тот же миг словно живые встали свекровь Гюллер-эдже, свекор Неник-ага. "Нет!.." — прошептала она. Помолчав, коротко пояснила: она не может уйти от стариков. Вот так, не сказавши, не зная, согласны ли они. Нокер