Ваня-Любаня в стране вежливых людей - Дмитрий Михайлович Кубраков

– Что-то вы за последнее время резко оборзели, как я погляжу. Словили свою минуту славы, хахайпанули и зазвездились?! – возмущался тощий мальчик, размахивая палкой. – Все только о них и говорят – ах какие удивительные детки! ах какие славные талантливые сиротки! Да без меня вы пара жалких, никому не нужных сисиамских уродов. И больше никто. Это вы понимаете своими убогими мозгами?! Все ваши супер-пупер паранормальные способности – они на самом деле мои! Потому что без моего подключения у вас хрен что получится. Получалось, только когда я этого хохотел!

– А вот это ты врешь, братец хренов, – ответила ему Люба. – А ну убирайтесь отсюда к чертовой матери, оба! А то я собак позову и прикажу им…

– Ха-ха-ха! – не дослушав, захохотали в один голос оба больных мальчика, а затем желчный вернулся обратно в бледного, на прощание показав Ване-Любане желто-зеленый средний палец.

– Помяните мое слово, Козловы… – оставшийся бледный пригрозил им палкой с умной собакой, – не пройдет и суток, как вы ко мне на коленях приползете и будете умолять о помощи. А я еще подумаю, что с вами дальше делать. Между прочим, олухи, – это я с вами в говорящих зверей играл. Так, развлекался от скуки… А вы чего, правда решили, что гиены со львами по-русски треплются, а овчарки по-немецки? Хо-хо-хо, ой не могу! – мальчик откинулся на подоконнике и задрыгал ногами, вернее, ногой и ластой-недоножкой. – Что, спаси-спаси-спасителем себя вообразили, уроды?! Самих бы кто спас… Аlles Gute![7]

Мальчик опять показал им язык и превратился в огромную ушную раковину, которая зашумела, как пылесос, и начала со страшной силой втягивать в себя Ваню-Любаню… и Ваня проснулся.

Подушка под ним насквозь промокла. Было темно и почему-то очень неудобно. Он пошевелил ногой, и постель издала непривычный ржаво-лязгающий звук. Но Ваня не успел это осмыслить, потому что в следующее мгновение Люба издала жуткий криковопль и рывком села на кровати, причинив себе и брату острую боль в месте сращения.

– Ты чего? – спросил Ваня, когда боль чуть притихла и Любкино сердце перестало бешено колотиться.

– Ой, мне такой жуткий сон приснился… Пфу-у-у! Как будто мы с тобой приходим в спальню, подходим к нашему восьмому углу, но только не вместе, а каждый сам по себе, представляешь? А там у нас на постели какой-то жиртрест развалился на подушках. Ну, может, не совсем жиртрест, зато бледный как смерть. А ты, вместо того чтобы его вышвырнуть, говоришь так культурненько, что это типа наше место. А он хамит открыто, что типа наше место у параши… Представляешь?

Ваня, затаив дыхание, слушал, как сестра пересказывает ему его собственный сон, и не смел ее прервать, хотя уже понял, что страшный сон был общий, один на двоих. Пока Любаня показывала в лицах, что там происходило, Ваня в каком-то оцепенении прислушивался к неприятным ржаво-железным лязгам, доносившимся теперь из-под нее. Перину им кто-то подменил, что ли?

Постепенно его глаза привыкали к темноте, и он начал с непонятной тоской замечать, что число углов в спальне за эту ночь уменьшилось. Не на один и не на два, а ровно вдвое. Что огромное окно, выходящее в сад, стало меньше раза в четыре и переместилось куда-то под самый потолок. А волнистая решетка за окном резко распрямилась и стала крест-накрест. К концу Любиного рассказа у Вани уже не было никаких сомнений, что они проснулись не в своей спальне. И, что гораздо хуже, вообще не у себя в резиденции…

Едва лишь под Любаней перестали скрежетать старые кроватные пружины, громко залязгал замок в дверях.

– Козловы, па-а-адъем! Кровать застелить, оправиться в горшок в дальнем углу. Горшок один на двоих, уж извините. Через пять минут водные процедуры – обливание холодной водой из шланга. Дальше по распорядку. Распорядок на двери. Первый допрос у вас в 9:30 утра. Советую не юлить и не вилять на первом допросе. Все, время пошло! – хрипло вылетело из чьей-то прокуренной и пропитой женской глотки, отскочило рикошетом от двух стен и вломило Ване прямо в лоб.

Дверь с лязгом захлопнулась. Ваня мучительно попытался проснуться, но безуспешно. Потому что это был уже не сон. Это была жизнь.

Глава девятая. По ком прозвенели три тревожных звоночка

Проснулись Ваня-Любаня глубоко под землей, на минус тринадцатом этаже, во внутренней тюрьме Большого дома. В единственной детской камере для малолетних киберпреступников и экстремистов, № 77, выходящей окошком в зимний сад для прогулок. А упек их туда их любимый опекун майор Смершов с санкции безногого маршала госбезопасности по прозвищу Тайвин.

С непривычки у ребят долго не получалось сходить по-маленькому в один зеленый железный горшок, но кое-как справились, оправились.

Первый тревожный звоночек прозвенел в обшарпанной тюремной душевой.

Красномордый волосатый хряк в черном фартуке велел ребятам раздеться догола. А когда Люба категорически отказалась это делать, рассердился, наставил на вздорную парочку арестантов черный шланг и отвернул кран. Рванувшая из шланга струя холодной воды чуть не сбила ребят с ног, но они устояли и даже не пикнули. Ваня-Любаня – ребята закаленные, им хоть бы хны. Холод переносят даже лучше, чем жару, а с утренними водными процедурами всегда дружили.

Люба решила проучить вредного тюремного мойдодыра, молча скомандовала: «А теперь шланг себе в морду повернул. Быстро!» А хряку со шлангом тоже хоть бы хны, и не подумал исполнять приказ. Люба трижды повторяла свои попытки, два раза молча, а последний раз даже крикнула. И зря – этим она только еще больше разозлила мойщика, и он направил-таки струю, но не себе в морду, а прямо в молочно-шоколадное личико Любаши.

Пришлось потом выплевывать воду изо рта вместе с нехорошими словами, высмаркивать из носа, вытряхивать из уха. Точнее, из носов и ушей – Ване тоже досталось, дырочки же рядом совсем. После помывки дерзким малолеткам выдали детские тюремные робы унисекс, серые в голубой цветочек, размера на два больше.

Дальше был завтрак в виде каких-то питательных комочков, подозрительно напоминающих собачий корм. Ребята попробовали и выплюнули, только чай попили бергамотовый с хлебом с маслом. Потом была утренняя прогулка в тюремном палисаднике. Все заключенные шагали друг за другом вокруг огромной кадки с пальмой, дыша в затылок впереди идущему.

Ваня-Любаня наконец-то увидели тех, кому передали вчера привет на всю страну, и хотели броситься к ним… но хлыст и окрик надсмотрщика вернули ребят в общий арестантский хоровод вокруг пальмы. Они жадно переглядывались со своими «сиамскими» друзьями и старыми знакомыми и поражались переменам, произошедшим с ними всего за