Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

— Мне туда надо по делам, — говорит он Веронике после того, как ее бурная радость слегка оседает. — Нет, не надо заказывать отель. Нас там ждет квартира, не в самом центре, где ты, наверное, мечтаешь жить, но недалеко — на Place d’Italie…

Веронике сейчас все равно, гостиница или квартира, близко к центру или далеко. Она даже пропускает мимо ушей его слова о ее мечтах, как всегда буржуазных, наверное. Она готовится к поездке в Париж, как к долгожданному свиданию. «Paris! Париж!» — Вероника повторяет про себя, потом шепотом и под конец, оставшись одна, произносит громко, много раз. Слово сияет особыми, парижскими, витринами и подмигивает только ей одной звездами над Сеной. Под конец оно, отразившись напоследок в пирамиде Лувра, превращается в набор звуков и теряет смысл. Тогда Вероника начинает собирать сумку и ждать Жан-Пьера. Мысли суетятся, наталкиваясь то на Эйфелевую башню, но на купол Дома инвалидов. Она замечает, что уже второй раз кладет одну и ту же футболку. Как и когда она успела ее вытащить, Вероника не помнит.

Луиза им не мешает, отойдя на расстояние от сборов и обсуждений. Только напоминает сыну, что хорошо бы позвонить какой-то родственнице и обязательно зайти к ней на ужин. Жан-Пьер морщится и говорит, что на это не будет времени, что неизвестно, пригласят или нет, да и что он вообще не помнит, как выглядит парижская дама.

— Что ты! — мать укоризненно качает головой. — Она же преподавала до недавнего времени в Сорбонне!

Жан-Пьер смотрит на Луизу, стараясь сдержать теперь частенько рвущееся наружу раздражение.

— Je m’en fous, — цедит он сквозь зубы, — мне до лампочки, кто она такая, очередная лицемерка, еще и парижского замеса. Сорбонна! Сборище ублюдков, которые учат, как унижать других и получать с них доходы… Только видимость, что они борются за равноправие и справедливость… Много там учится студентов из Африки? А из столичных пригородов?

Луиза опускает глаза и устремляет взгляд в свою тарелку, показывая сосредоточенность на еде. Она старается держать себя в руках, избегая новых споров. После того вечера она так и не приходит в прежнее радостное настроение. Предпочитает сидеть в одиночестве в своей комнате, тихо уходит и неслышно возвращается с работы. Они мало пересекаются в последние дни. Вероника пытается закончить побыстрее злосчастный перевод про втулки, чтобы с легким сердцем мчаться в Париж.

Вероника пропустила, что снова взорвалось под руками, как хлопушка. Она витает в своих мыслях, полных уже Латинским кварталом и витражами Нотр-Дам. Напряженная тишина за столом заставляет ее спуститься с крыши парижской мечты. Луиза и Жан-Пьер не смотрят друг на друга. «Извините, — Вероника им улыбается, — я немного задумалась. О чем вы говорили? Сорбонна? О да! Знаменитый университет! Один из старейших в Европе! Я столько про него читала! Это настоящий исторический оазис свободомыслия и прогресса»!

Луиза, делая над собой усилие, ответно вежлива:

— Да, дорогая, это очень старый университет. Только раньше это был коллеж, часть Парижского университета. И знаешь, он же открывался как богословский, теологический, оплот католического консерватизма, вот ведь превратности судьбы… А потом «Красный май»… Я там училась… Когда-то давно… Прямо не верится. Мне кажется, я тебе рассказывала.

Жан-Пьер перекатывает маленькие круглые картофелины по тарелке. Вероника понимает, что речь была о чем-то другом и что он недоволен. И это мягко сказано! Тут не одна, а несколько черных кошек пробежали, бегают… Нехорошо. Вот влезла она не к месту со своей Сорбонной… «Что-то между ними точно происходит, — думает она. — Но ничего, вот съездим в Париж, потом вернемся — и все будет по-старому. Милые мои французские люди…»

глава 24.

Sous le ciel de Paris Под небом Парижа

Поезд несется на большой скорости мимо мелькающих дорог, коров и небольших станций. Деревья еще черные, но поля, ложбины, освещенные солнцем, зеленые, неожиданно зеленые уже сейчас, когда — она и забыла — в Москве еще, небось, лежит снег. Вероника припадает к стеклу. Жан-Пьер о чем-то размышляет, иногда поглядывая на нее чуть снисходительно. «Ты смешная! — говорит он. — Но я понимаю, что ты впервые едешь на TGV… Говорят, в Японии есть поезда, где скорость еще выше…»

Вероника дотрагивается благодарно до его руки и снова следит за пробегающей за окном Бургундией. Самое главное — не смотреть на первую полосу, на близкие к вагону деревья. От этого кружится голова. А вот дальше все проплывает, как в кино: быстро, кадр за кадром, но объемно, ощутимо, насыщенно.

Она думает, что одной тоже можно вот так ехать, было бы нескучно даже погулять по Парижу. Но рядом с Жан-Пьером жизнь становится наполненной, такой, в которой наконец есть все необходимое и чуть-чуть больше. И она сама становится невесомой, готовой слиться с тем ветром, который, столкнувшись с поездом, расступается, а потом обхватывает состав, не желая отпускать, и качает его. Затем этот поток весны и счастья, растревоженный поездом, медленно оседает на насыпь, расползается туманом по полям, волнуя кожаные ноздри бежевых бургундских коров.

Вероника трогает ногой сумку у ног, чтобы ощутить реальность. В дорожной сумке лежит немного Москвы, немного Лиона, немного ее самой и совсем мало будущего. Оно только виднеется, как шпиль готической церкви вон там, за холмом. Поезд, который несется почти без остановок, будоражит и заводит сердечный ритм. Она снова смотрит на Жан-Пьера. Он полулежит с закрытыми глазами. «Отдыхай», — с нежностью думает Вероника. Как же приятно отдать кому-то надежному заботу о себе: и билеты купил, и квартиру нашел, и программу составил… Что-то, правда, тревожит. Она вспоминает мелкие колючие перепалки сына с матерью, грустный взгляд Луизы, ее вечера в сумраке будуара. Ей снова становится ее жаль. Вероника прокручивает в голове обрывки разговоров и чувствует себя посторонней, плохо понимающей суть. Может, дело просто в языке?

Жан-Пьер рядом, слева, похоже, спит. Нет, он не выглядит мешковатым, хотя вытянутый свитер свободно охватывает его фигуру. Она знает, что под серыми вязаными рукавами тугие мыщцы, сильные руки. Ей хочется к нему прижаться, вдыхать его запах. Ее новый сердечный друг, petit ami, как говорят французы, освободился за последнее время от мягкости, как от капустных листьев. «Кочерыжка!» — Вероника внутренне смеется забавному слову, совершенно не подходящему Жан-Пьеру. Он больше не выглядит и энной, из-под копирки, копией Луизы. Удивительно, почему ей так показалось поначалу? Смех и только. Между матерью и сыном теперь ей видится зеркало, которое, как пропасть, отодвигает их друг от друга. А она, Вероника, стоит между ними, протягивая каждому руку и надеясь соединить, помирить, связать их своей любовью.

Вероника внимательно вглядывается в лицо Жан-Пьера. Оно серьезное, даже суровое. Морщины