Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

целуясь на каждом углу. Но и бродить в одиночестве в первую их совместную поездку ей не comme il faut. Не очень нравится, в общем. Она вспоминает, как они расстались у пирамиды Лувра. Жан-Пьер, поставив Веронику в очередь между разноязыкими возбужденными туристами, посмотрел на часы и сказал: «Ecoute, послушай, давай встретимся здесь же часа через два. Три? Больше? Тебе не хватит даже трех часов на эти картины? Ладно, давай ты мне тогда позвонишь, когда устанешь и поймешь, что пора бы выбраться оттуда на свет и на кофе».

Так Вероника и ходила по залам одна. Правда, в этот раз она была абсолютно счастлива. Даже, наверное, ей было и лучше одной. В конце концов у нее тут свидание. Ее давние знакомые оживали, выходили к ней из вечности, загадочно улыбаясь и нашептывая ей одной слышные истории. «Джоконоду» удалось посмотреть лишь издалека — столько вспыхивало японских фотоаппаратов. Но вокруг было множество картин, которые, слава богу, не визитная и не культовая, как теперь говорят, карточка Лувра, а всего лишь Караваджо с Рембрандтом.

Она повеселилась, подслушав разговор на русском двух женщин внизу, в зале скульптур. Одна, вручив диоровскую сумку своей подруге, попросила щелкнуть ее у «этого мужика с оленем, у которого все фотаются». Вероника огляделась. «Мужик с оленем» оказался Дианой Версальской. Но туристки об этом так и не узнали. Они радостно отправились фотографироваться у других шедевров. Веселье рассеялось вместе с дамами, и Веронике стало немного грустно. Как было бы здорово, если бы она могла осваивать Лувр вместе с Верой!

А еще она почему-то думала о русских художниках конца XIX века. Их судьба и освоение Франции ей напомнили ее собственные. Они приехали в Париж, полный новых веяний, демаршей освобождения и перестроенный бароном Османом. Крамской, Перов, Васнецов… И пока Ренуар с Лотреком бросали вызов и краски на холст, занятые осмыслением своего места в меняющемся французском мире, русские художники фиксировали с утрированным под их кистью и восторженным реализмом дворики и парижские балаганы. Не это ли назвал Илья Машков «мертво написанным миром»? Не зная языка и местной жизни, они оказались маргиналами, благодарными за каждую случайно брошенную им монетку привета.

Они видели то, что им показывали. Они смотрели вокруг со страстью и туристической посторонностью. Точно как Вероника сегодня. Хотелось стать частью этого мира, а он жил своей жизнью. Зачем ему обращать внимания на застывшего у края дороги иностранца с вытянутым лицом, вытянутым и напряженным от внимательного вслушивания в звуки чужой речи?

Потом-то все стало хорошо. Первые крошки тайн собраны, первый голод утолен, первые шаги сделаны. Прижились? Навряд ли. Да это и неважно. Зато они унесли с собой тот Париж, который в течение всего ХХ века бередил в московских и ленинградских коммуналках воспоминания, так и не ставшие обитателям своими, о дождливых улицах Монмартра и натюрмортах небрежного изобилия.

* * *

Париж уходит все дальше, дальше. Снова, уже в обратном направлении, мелькают поля, холмы, церкви. Тучи набрасывают тень на свежую зелень, и она темнеет. Коровы нынче выглядят грустными, провожая поезд ленивым взглядом, а деревни в отдалении — необитаемыми.

Когда поезд остановливается, все спешат к выходу, снимая с полок свои вещи. Вероника чувствует, что вернулась домой. Да, этот дом мог бы быть в Париже, но Лион — в конце концов тоже неплохо. Жан-Пьер выходит вслед за ней на перрон.

— Ты рада? Устала? Все хорошо? — спрашивает он. — Вот мы и приехали! Правда, у нас получилась хорошая поездка?

Луиза уже их ждет. Они обнимаются, как будто не виделись тысячу лет. За столом мадам слушает, как Вероника объясняется Парижу в любви, и переводит взгляд с нее на сына. По тому, как она удовлетворенно улыбается, Вероника понимает: Луиза довольна тем, что видит и слышит. Что уж там она видит, не очень ясно, но Веронике становится хорошо и спокойно.

Каждый расходится своим квартирным маршрутом, занимая предназначенное ему место и играя свою роль. Париж лег освежающим шампанским антрактом. Напряжения больше нет. Возникает ли снова между Луизой и Жан-Пьером что-то колючее, цепляющее их души, Вероника не знает. Воздух в большой квартире ощутимо теплеет, по-семейному пахнет заботой, как пирогами.

Вечерами Жан-Пьер все чаще берет ее за руку и тянет в комнату. Оттуда они выходят уже только утром, наполненные тем тайным светом, который горит в глазах влюбленных в самые первые, медовые, дни узнавания и нежности. Иногда он, не доведя ее до спальни, предлагает прогуляться. Прогулка заканчивается потом там же, на диване, с которого Вероника загодя снимает шотландский плед, с мягким романтическим отсветом Роны в окне.

Через несколько дней после возвращения из Парижа Жан-Пьер дарит Веронике букет некрупных, но необычайно свежих белых роз и смотрит ей в глаза. Она замирает, ее ожидание, того и гляди, взорвется какой-нибудь глупостью. Не дай бог, она все испортит! Неужели это то, что она хочет? То, чего так ждет? И розы! Она старается дышать ровно. Вероника помнит, что надо быть серьезной. Нельзя показывать ни за что, что видела когда-то такой же букет при похожих обстоятельствах. Тот, правда, выглядел толще и представительнее. Вероника делает вид, что смущена, и тоже смотрит ему в глаза, впервые замечая в них расширяющийся и сужающийся радужный ободок. Кто ты, Жан-Пьер? Впрочем, сейчас любые вопросы кажутся лишними.

Земля притормаживает на своей орбите и останавливается. Жан-Пьер приближается к ней вплотную, берет за плечи, не отводя взгляда. Потом он набирает побольше воздуха, как перед прыжком на глубину.

— Ma chérie Véronique, моя дорогая Вероника, я бы чувствовал себя самым счастливым человеком, если бы ты согласилась выйти за меня замуж.

Луиза достает припасенное «Шампанское». Она весело, немного истерично, смеется, когда пенная струя вырывается из бутылки:

— Это к счастью! Le bonheur!

Мадам вспоминает свою свадьбу и весь вечер не отходит от Вероники.

В качестве особого десерта Луиза ведет ее в будуар, как она называет свою темно-красную спальню. Там, снова ее обнимая, открывает перед будущей невесткой разные коробочки с фамильными драгоценностями. Вероника рассматривает подхватывающие свет абажура грани бриллиантов, вращает на пальце кольцо с синим сапфиром, примеряет колье с тонкими, темного золота цепочками, скрепленными посередине, как паутина пауком, тяжелым рубином. Большая шкатулка с инкрустацией и атласной красной подкладкой ничего интересного, как ни странно, не хранит — какие-то цепочки и бижутерия. Веронике удается заглянуть туда лишь мельком.

— Эта шкатулка досталась мне от бабушки, — говорит мадам со вздохом светлой печали, забирая ее из рук Вероники, и захлопывая. — Она стоит на виду как память, этакая атмосферность, но не стоит в нее прятать ничего ценнного!

Вероника