Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

соглашается, хотя ей очень хочется рассмотреть эту антикварную вещицу поближе. «Что ж, всему свое время, — думает она с некоторой досадой, — может, не доверяет мне пока фамильную ценность. Понятное дело. Хотя с рубинами-то обращалась попроще!

С Жан-Пьером они беседуют всю ночь. Пару раз проваливаются в жаркий, почти бредовый сон, но выныривают обратно в объятия. Они обсуждают ее окончательный переезд в Лион, строят планы. Спальня кружится в космосе шестого округа между уплывающим вдаль прошлым и прекрасным будущим, полном обещаний и астероидов неизвестности. Все странное, недосказанное и не понятое пока тает и исчезает. Веронике видится рядом человек ранимый, с большой душой, который ждет от нее ответной глубины. Он рассказывает ей о детстве, о любви матери, о слишком плотной любви, которая не давала ему дышать. Вероника находит много общего в их прошлом и прижимается к нему, желая взять на себя его боль и то, что не выплакано, не сделано, не прожито.

Все становится особенным этой ночью. Вероника удивляется, как это она была чем-то недовольна. Ее сердце взмывает вверх в восторге от сбывающейся мечты. Она засыпает под утро. Ее душа, расслабленная и наполненная жемчужным серебром счастья, скользит в сон, не обращая внимания на тень матери, которая стоит у двери.

глава 26.

Паутина московской квартиры

— Не стоит все бросать, даже ради любви не стоит… Да и уверена ли ты, что это та самая любовь, одна и настоящая?

Вероника говорит, что уверена. Она не хочет больше размышлять: такая любовь или не такая. Это уже не имеет значения. И она кидается на защиту своего выбора. Сейчас, сохраняя на щеке тепло того солнечного города, которым она увидела Лион, она не намерена отказываться ни от своих слов, ни от принятого решения.

Вероника уже который раз рассказывает тетушке про сумрачные соборы, про камни римского амфитеатра, прогулки по набережной… Зря она, что ли, пытается завлечь ее на свою сторону? Полные истории места не хотят делиться абы с кем запрятанной, как свет в колодце, глубинной силой. А ведь она уже примерила на себя их одежды, ощутила магию причастности. Вероника горда тем, что, как ей кажется, проникла в секреты города и людей, который живут по иным, более цивилизованным, законам. Она вспоминает проложенные когда-то лионцами мышиные тропы, туннельные проходы-«трабули». И теперь Вероника чувствует до сырости в носу, как петляет по ним, уходя от въедливых вопросов и дырокольных замечаний пожилой женщины. Веронике хочется сберечь ту пылинку волшебства своего путешествия, которая сейчас тает на глазах при соприкосновании то ли с подозрительностью тетушки, то ли с московским кислотным воздухом. Ей хочется отстоять ту радость, которую она привезла, и себя, новую, счастливую.

— Тетушка, только так и нужно жить! Как же изменить это нудное течение и разорвать, понятно уже, несчастливую, генетически обреченную на одиночество паутину? Получается, что есть лишь один вариант: взять и броситься за тем, что кажется подарком судьбы!

— Подарком… Ты бы себя слышала! Броситься… И голову потерять при этом… Как не с нашей Никой говорю! Ты вернулась совершенно иной, чужой! Бессмысленно сейчас тебя уговаривать. Ты как на другой планете. Не достучишься. Обещай хотя бы, что оставишь квартиру! Нельзя заходить туда, откуда не будет выхода.

— Я всегда смогу вернуться, у меня пока даже права на жительство во Франции нет и неизвестно, когда будет! Зачем сейчас об этом думать? Не расстраивайся ты так! Новая жизнь, понимаешь? Я настолько долго сжимала в руках все старое, привычно неизменное, что оно просто рассыпалось…

Тетушка молчит, с грустной обреченностью качая седой головой. Потом поднимает на племянницу потерявшие цвет глаза и говорит неожиданно твердым голосом:

— А не боишься остаться вообще с пустыми руками?

Вероника замолкает. Ее ручей слов, полноводный, искрящийся восторгами и уговорами, мельчает на глазах и почти усыхает. Тетушку не переспорить. Вероника подходит к ней и обнимает, стараясь перевести бессмысленный спор в русло нежности. Обычно это помогает. Она обещает тетушке быть умницей, не верить безоглядно никому, особенно мужчинам, и не сжигать мосты. Женщины идут пить чай. Вероника рада, что никто ни с кем не поссорился и, дай бог, со временем тетка примет ее решение. Когда она суетится на кухне, вспоминая хрупкость родных чашек и трогая выпуклые цветы на старых блюдцах, сквозь шум закипающего чайника доносится ворчание тетки.

— Новая жизнь! Тянет вот ее прямо, тянет не пойми куда… Любая новая жизнь — это продолжение старой, сегодняшней. Вон, изменили, перекопали всю улицу, разобрали, как на старой заставе, у храма, трамвайные пути, камни поменяли, здания обновили… И люди, что ли, сразу же изменились? Воровать меньше стали? Нет, даже больше, потому как возможности, не виданные ранее, открылись. Так и тут — наденешь новое платье, купишь билет в заграницу, но не сможешь уйти от себя. А я ведь вижу, давно вижу, что ты как раз ищешь именно этого. Дело твое, конечно, я старая, глупая. Можешь меня не слушать, Никочка, как Бога никогда не слышала…

* * *

Вероника прилетела в Москву, когда клубника уже вытесняла с прилавков грейпфруты. Их ярко-желтые бока, наполненные витаминным соком зимой, сейчас выглядели смущенными и походили на переростков, случайно присевших на детские качели. Ей хочется верить, что это она привезла домой весну и солнце. Ведь тут без нее до недавнего времени все никак не мог растаять снег.

Вероника возвращается в Москву, как на пересменок. Она намерена разобрать вещи, продать квартиру и побыстрее уехать, чтобы уже насовсем. Все решено, и тетка Полина должна ее понять. В самолете Веронике все казалось простым и ясным.

Тетушка встретила ее с радостью и подозрением. Вероника точно знает, что если сразу не сбежит обратно в Лион, то утонет в киселе серого московского неба. Разговоры выматывают. Тетка Полина суетится, окружает заботой и стреляет фактами исходных данных. Они требуют инвентаризации, точности оценок и перспектив. Вероника ныряет в рутину дел, бумаг, риэлторов. Она бежит от объяснений, боится оставаться с тетушкой наедине и не хочет слушать металлический скрежет сомнений по сердцу.

А квартира будто поджидала ее в засаде. Прикинулась тихой, домашней, обиженно-брошенной. И когда Вероника теряет бдительность, начинает понемногу к ней снова привыкать, с нежностью переставляя слоников на полке, накрывает ее сетью прошлого. Тетушка тоже не отстает, заходя то справа, то слева, то с чаем, то с вычитанными где-то обманами враждебного капитализма. Сговорились, думает Вероника, и решает не поддаваться.

Через сны ложатся дороги, через реки — мосты. И вот тот, который вел от лионской Оперы к авеню Рузвельта, вдруг оказывается