Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

у перекрестка со светофором над скрипящим настилом поверх рельсов. И это не удивляет. Как будто так и надо. Вероника просыпается и не всегда понимает, какое квартирное пространство ее сегодня окружает: с коробками материных вещей под нескончаемые споры с тетушкой или то, которое с круассанами и соседскими бонжурами.

Жан-Пьер и Луиза, Луиза и Жан-Пьер… Они ей призывно машут издалека. Ее сердце падает вниз, прямо в Рону, которая уносит его к морю, перекатывая, как случайную добычу, детский мяч, и лучезарно смеется. Вероника хочет взять все в охапку: новое и старое, клоки памяти и будущую свободу — и сложить в картонную коробку. Потрясти. Да, пусть вся ее прошлая жизнь там полежит, она потом к ней вернется. Потом…

Но квартира не сдается. Она кидает в Веронику всем, что попадает под руку: смешными рожицами, нарисованными Верой в школьных тетрадях, которые зачем-то хранились в ящике письменного стола, пультом телевизора с кнопками, затертыми руками матери, щелью у раковины на кухне. Мать столько раз просила ее заделать или залепить скотчем, если уж — как она язвительно подпиливала — «на все денег хватает, а на заботу о матери и доме нет ни средств, ни желания»…

Каждый день, проведенный здесь, все сильнее опутывает ее паутиной. Вероника пытается ее разорвать, но запутывается еще больше в тонких, но прочных нитях разрезанного на куски времени. Непонятно, откуда все они тянутся и куда уходят, но цель у паутины одна: задержать, не пустить.

Она впервые чувствует, как сильно скучает по матери. Ее любовь к ней была какой-то животной тоской по любви. И сейчас она готова снова услышать про окна, про то, что их надо закрыть, про дождь, который то ли идет, то ли нет, про то, что она плохая дочь и что матери с ней не повезло. «Не удалась», — вот что она говорила. И упорно, нарочно называла ее Верой. А Вероника злилась на это и просила ее Верой не называть.

Позже, конечно, Вероника привыкла, хотя и вздрагивала каждый раз. Имя, как и ее жизнь, раскололось на части. Первый раз за долгое время именно Луиза произнесла ее имя уважительно, все целиком, пусть и на французский манер — Véronique. Она тогда — Вероника помнила это очень хорошо — удивилась. Хотелось оглянуться и удостовериться, что никого другого с таким именем рядом нет, что это она сама.

Так-то вне дома, на работе и после нее, с разными знакомыми и любовниками, вышагивала талантливая, умная до излишества, но интравертно-задумчивая Ника с острым язычком, который все чаще держала на привязи. Домой приходила Верой, несчастливой, готовой покорно нести за все ответственность и в первую очередь за свой развод, по возможности не спорить, но отвоевывать миллиметры и секунды на свое отдельное нехитрое существование. Мать звала Верой подчеркнуто, сладострастно подпитываясь ее недовольством. Звала громко, глубоко проворачивая больно всаженным словесным штырем в сердце.

Она помнит, как люди вдруг, в одночасье, почувствовали расплывчатость ее именного контура. И имя стало вообще неважным. Как-то даже назвали Викой. В другой раз Варей. Отозвалась. Имена нанизывались как бусины, стукались друг о друга. Ее собственное имя удивительным образом вернулось к ней только при встрече с посторонней женщиной из далекой Франции. И Вероника не то чтобы обрела почву под ногами, а получила небольшую точку опоры: ступеньку в старом доме, покачивающийся пешеходный мостик через Сону, поцелуй напротив Консьержери… Это нельзя потерять.

Настроение портится, споры выматывают. Тетка зачем-то караулила квартиру и жила в материнской комнате, пока племянница, как она отмечает, болталась по чужим углам.

— Мало того, что по чужим углам, у чужих людей, так еще и в чужой стране. Ну и что, что язык понимаешь? Людей тоже поняла? И что? Заменили родных? Заменили родину? Нет? Не рассуждаешь такими категориями… Понятно… Умная выросла, грамотная. Веришь в любовь такую, прямо вот неожиданную, прямо от Бога… Не поняла я толком про этого твоего Жана… А ты сама-то все поняла? Может, любовь и есть там у вас… Появилась, не ждали… Но что-то мне подсказывает, что не там ее надо искать — с подачи какой-то мадам… Помню я ее, деловая такая тут ходила. Всех сувенирами копеечными задабривала… И не в этой твоей Франции искать. На кладбище-то хоть к матери съездишь? — бубнит она, уже не дожидаясь ответов.

Вероника включает самую медленную скорость реакций, отлаженную еще при жизни с матерью, и натягивает спасительную толстокожесть. Пытается было, как когда-то, сбежать в душевную иммиграцию, отгородившись наушниками с музыкой или книгой, но не тут-то было: тетка Полина так просто не отпускает. Вопросы и монологи чередуются нежным поглаживанием, пирожки — чаем… Выпутаться сложно. Паутина плетется и крепнет.

Тетка своего отчасти добивается: Вероника решает, что квартиру продавать пока не будет. Да, цены растут, но куда торопиться? Мало ли что… Она испытывает облегчение и досаду. Не удастся разом все разрушить, как она мечтала. Не все можно сразу кинуть в лицо матери, пусть уже и не ей, а ее памяти. Но в конце концов это только начало пути. А вот мужа, который бывший, выписать бы не мешало.

— И что это он сам не говорит об этом? — подозрительно спрашивает тетка. — Давно уже с другой живет, говорят, ребеночка родили, а прописан все еще тут… Затаился. А что? Ему так удобно, небось… Давай, звони ему завтра же. Бог в помощь!

Вероника радуется появлению конкретно поставленных задач в разговорах с тетушкой и звонит тем же вечером бывшему, как будто никогда и не существовавшему, мужу.

— Да, конечно, — говорит он бесцветным голосом, — завтра приеду и выпишусь. А жизнь-то у тебя как? Все хорошо?

Вопрос без интереса, дежурный, плоский. Что он там думает о Веронике, непонятно. Никаких общих дел, кроме выписки, не намечается. Она вежливо, с улыбкой, отвечает, что уезжает во Францию, что начинает новую жизнь. Ей приятно его молчание на другом конце. Она довольна своим маленьким реваншем — слишком уж быстро он обзавелся другой.

— Дурочка, — в дверях стоит тетка. — Зачем сказала? Откуда ты такая наивная у нас? Зачем ему знать о твоих планах? Кто тебя за язык-то дергал? Ты же его отставила, а мужики этого не прощают. Мстят. Или ты его снова кольнуть хотела? Мало тебе того, что выгнала не пойми за что?

— За что мстить-то уже? — Вероника искренне удивляется. — Он встретил женщину, правильную для себя, не меня с матерью в довесок. Говорит, сын родился. Счастлив. А со мной были сплошные разочарования… Радоваться должен!

— Ну хорошо, если так, — тетушка пожевывает губами, всем своим видом показывая недоверие и знание жизни. — Подождем до завтра.

Завтра ничего не